Конгресс по Буквице
Журнал выпуск 15
Буквица от Ладоzара
Присоединяйся к нам
Детское телевидение
Колодар
Как сказывали наши Деды
Приглашаем видеомастеров

Русь нерусская. Глава шестая

Русь нерусская. Глава шестая

 

 

 

 

 

 

 

 

РУСЬ НЕРУССКАЯ (Как рождалась «рідна мова») 

 

Глава 5.

 

Глава 6. «Батько Тарас» или «батько Лазарь»? 

 

Духовным отцом украинского национального возрождения, а также отцом украинского литературного языка принято считать Тараса Григорьевича Шевченко. Нет в нашей истории фигуры, более прославляемой. Мало кто знает, однако, что язык, на котором писал «батько Тарас» (а «национальное возрождение» понимается у нас, прежде всего, как возрождение языка), существенно отличается от нынешнего украинского. На пути к читателю многое из написанного Кобзарем оказалось «подправленным». Ещё М. П. Драгоманов отмечал, что «Шевченко, например, ещё не имел мысли непременно создавать отдельную литературу украинскую, так как он писал свои повести по-московскому, так же писал даже свой „Дневник“, сценарий к „Стодоле“ и т. п. Видимо, Шевченко выбирал себе язык в каждом случае для него более лёгкий и соответствующий, а не думал непременно создавать особую, самостоятельную литературу и язык, как некоторые позднейшие украинолюбцы» (Драгоманов М. П. Листи на Наддніпрянську Україну // Драгоманов М. П. Літературно-публіцистичні праці. К., 1970. Т. 2. С. 452.). (По подсчётам специалистов, почти половина того, что написано Т. Г. Шевченко, написано по-русски — 319 страниц украинского текста и 315 русского.) (Коряк В. Боротьба за Шевченка. Х., 1925. С. 106.). Естественно, такая позиция «великого Кобзаря» не устраивала ненькопатриотов. И, провозгласив Шевченко своим «батькой», они взялись за «исправление» его творчества. Содержавшиеся в шевченковских рукописях слова «осень», «камень», «семья», «всего», «чернило», «явор», «царь», «Киев», «Польша» и другие при публикации заменялось на «осінь», «камінь», «сім’я», «всього», «чорнило», «явір», «цар», «Київ», «Польща» и т. д. Буква «с» в приставках заменялась на «з». И даже слово «кобзарь», которое Тарас Григорьевич писал с мягким знаком, как это принято в русском языке, украинофилы поменяли на «кобзар» (Синявський О. Принципи редагування мови й правопису Т. Шевченко // Культура українського слова: Збірник 1. Х.; К., 1931. С. 117–118.). (Надо сказать, что язык Т. Г. Шевченко не был свободен от полонизмов. Нельзя забывать, что Правобережная Украина, уроженцем которой являлся Тарас Григорьевич, лишь за 20 лет до его рождения освободилась от польского ига и воссоединилась с Россией. Полонизация продолжалась здесь фактически до 1860-х годов и, безусловно, отразилась на творчестве Кобзаря. Поэтому язык его произведений был иногда не совсем понятен левобережным украинцам. «Пока вернулся в Ахтырку, и тут появились и такие школьники, которые, читая „Тополю“, запинаются — „Чабан в ранці з сопілкою сяде на могилі“. О чабане и не спрашиваю, а про ранок спрашиваю, а мне и говорят: „Это ранец, что солдат носит на спине“», — писал «национально сознательный» учитель В. С. Гнилосыров. Однако и такой язык украинофилы решили «подправить». (Т. Г. Шевченко в епістолярії відділу рукописів. К., 1966.). С. 38.).). 

Подвергалось «коррекции» и правописание. Поэт не знал букв «ї», «є», тем более «ґ», апострофов и использовал русский алфавит (с «ы», «э», «ъ»), который был для него родным. (Желающим удостоверится в этом можно порекомендовать обратиться хотя бы к пятитомному изданию «Творів» Шевченко (К., 1970–1971), где в качестве иллюстраций помещены фотокопии некоторых автографов Тараса Григорьевича). В 1860 году «батько Тарас» составил «Букварь южнорусский» для обучения детей грамоте на малорусском наречии. Алфавит в «Букваре» был русским без всяких отклонений и «реформ» (Шевченко Т. Г. Повне зібрання творів. К., 1964. Т. 6. С. 367.). Но если Т. Г. Шевченко считал возможным строить малорусскую грамоту на алфавите, общем с русским литературным языком, то «национально сознательные» деятели с ним согласиться не могли и переписывали сочинения поэта по-своему. Справедливости ради надо сказать, что не все «исправители» творчества Тараса Григорьевича фальсифицировали его творения без всякого стыда. Некоторые из них испытывали нечто похожее на угрызения совести. «Вообще не знаю, не грех ли нам, что у нас „кобзар“, „цар“ и т. п., у Шевченко везде „рь“, — писал видный активист украинского движения, издатель «Кобзаря» В. Н. Доманицкий другому крупному украинофильскому деятелю П. Я. Стебницкому. Но Доманицкого убедили, что фальсификация — не грех. Речь ведь шла о таком «патриотическом» деле, как взращивание «украинской национальной идеи» (Т. Г. Шевченко в епістолярії відділу рукописів. С. 253). Последующие издатели произведений самого выдающегося из украинских поэтов сомнений уже не испытывали. «Серый кардинал» советской украинизации А. Н. Синявский давал совершенно конкретное указание: «Всё то в языке и правописании шевченковских произведений, что может быть выдержано, уоднообразнено в соответствии с современными литературными нормами без нарушения сущности шевченковского языка, в частности, без вреда для стихов и рифм, и нужно последовательно уоднообразить». (Далее следовали рекомендации насчет «осени», «явора», «кобзаря», «шинкаря», «семьи» и т. д.) (Синявський О. Принципи редагування мови й правопису Т. Шевченко. С. 116.). 

И сегодня подлинный Шевченко скрыт от абсолютного большинства читателей. (Произведения «великого Кобзаря» не исключение. Точно также фальсифицирован текст пьесы И. П. Котляревского «Наталка Полтавка». Как пояснял один из «национально сознательных» критиков, язык персонажей «Наталки Полтавки» «частично русифицирован». Произошло это потому, что «тяжело было ему (И. П. Котляревскому. — Автор.) победить русскую традицию». Поэтому «на помощь» автору пришли украинофилы. Слова «вечер», «виноват», «ей», «кровавым», «крылья», «одинаковый», «он», «они», «покорна», «равны», «старость» и многие другие «исправили» на «вечір», «винуватий», «ій», «кривавим», «крилля», «однаковий», «він», «вони», «покірна», «рівні», «старість» и т. д. (Рулін П. Примітки // Рання українська драма. Б. м., б. д. С. II, III-IV.). Таким образом, если вспомнить об уже упоминавшихся «исправлениях» творчества И. Я. Франко, И. С. Нечуя-Левицкого и других, можно сделать вывод о тотальной фальсификации произведений украинской литературы). Но и такой «подправленный» Кобзарь не соответствовал языку, навязываемому Украине «крестоносцами». Это вызвало удивление даже в среде искренних почитателей «украинской национальной идеи». Отмахиваясь от их недоуменных вопросов, М. С. Грушевский возмущался: «Язык Шевченко — на меньшее они не согласятся. И, наверное, тут ничего не поделаешь. Нужно оставить их так. Пусть ждут, пока Шевченко встанет и будет писать им в газетах, переводить популярные книжки, писать исторические и критические труды» (Грушевський М. Про українську мову й українську справу. С. 12–13.). Другой защитник «рідної мови» — Николай Сумцов, позабыв, что сам ещё недавно грустил «об изящной простоте и чистоте языка Квитки и Шевченко», теперь огрызался, дескать, в языковых вопросах «батько Тарас» ему не указ: «Часто говорят: „Пишите, как писал Шевченко“, будто Шевченко в проявлениях научного и литературного развития такой дорожный указатель, что все время всегда на него нужно равняться» (Сумцов М. Ф. Начерк розвитку української літературної мови. Х., 1918. С. 16.). Иван Стешенко ничтоже сумняшеся объявил свою мову «выше и шире» языка Тараса Григорьевича (Тешенко І. Вказ. праця. С. 34.). 

В том же духе высказался Борис Гринченко: «Шевченко и Марко Вовчок не писали бы как Шевченко и М. Вовчок, когда б их теперь посадить писать не стихи и сельские рассказы, а научные исследования или публицистику: они или совсем ничего не писали бы, или написали бы так, как мы, а может ещё и хуже» (Грінченко Б. Тяжким шляхом (Про українську пресу). К., 1912. С. 40.). А Агатангел Крымский договорился до того, что назвал шевченковский язык похожим на украинский не больше, чем хорошо сделанная статуя похожа на живого человека, «без той колоритности, которой будет блистать живописный рисунок, и без той детальной точности, которую может дать фотография» (Кримський А. Українська мова, звідкіля вона взялася і як розвивалася // Шахматов О., Кримський А. Нариси з історії української мови та хрестоматія з пам’ятників письменської старо-українщини XI–XVIII вв. К., 1924. С. 115.). Очевидно, что к «возрождению» мовы Крымского и Грушевского Тарас Григорьевич отношения не имел. Духовным отцом этого процесса можно назвать другого человека. Фигура Лазаря Моисеевича Кагановича до сих пор должным образом не освещена отечественными историками. Учёные и публицисты предпочитают говорить о его участии в репрессиях 1930-х годов, о голодоморе, конфликте с Хрущёвым. Всё это, конечно, интересно, но не менее интересно и другое. 

Л. М. Каганович стал генеральным секретарем ЦК КП(б)У в апреле 1925 года, когда украинизация уже была провозглашена и всеми силами проводилась в жизнь. При предшественнике Лазаря Моисеевича на посту руководителя КП(б)У Э. И. Квиринге число школ с преподаванием на украинском языке росло быстро и неуклонно. Так же быстро и неуклонно сокращалось количество русскоязычных школ. В то же время Квиринг сознавал, что навязать малороссам чужой язык в кратчайшие сроки будет затруднительно. Он предупреждал, что украинизация — «долговременный, постепенный процесс», требующий «ещё не одного пятилетия», что необходимо подготовить «соответствующие кадры учителей», вырастить новое поколение вузовских преподавателей. Партийный лидер даже допускал колкости в адрес «национально сознательных» деятелей, заявляя, например: «Каждый шовинист-украинец будет вопить о принудительной русификации аж до того времени, пока останется хоть один профессор музыки или гистологии, который читает лекции на русском языке» (Квірінг Е. Крутий поворот чи розгортання попередньої роботи // Червоний шлях. 1923. № 4-5. С. 109.). Такая «умеренность» пришлась инициаторам украинизации не по вкусу. На посту руководителя украинских коммунистов Квиринга сменил Каганович. Убеждённый русофоб с диктаторскими замашками, Лазарь Моисеевич вполне подходил для выполнения функций главного украинизатора Малороссии. Только такой деятель, жестокий и беспощадный, мог решить поставленную задачу. Задача, между тем, была непростая. Южная (малорусская) ветвь русского народа, теперь официально называемая украинцами, украинизироваться не желала. Нового языка население не понимало, не принимало и не хотело принимать. «Особенно нужно знание украинского языка, потому что его никто хорошо не знает, а часто и не хочет знать», — жаловался один из украинизаторов и предупреждал: «Не овладев как следует своим языком, общество не сможет осуществить великие задачи нашей эпохи, не сможет, как говорит т. Троцкий, „объять своею мыслью всю природу, всю жизнь до самых её основ“» (Левченко. До організації гуртків культури українського слова // Життя й революція. 1926. № 2–3. С. 126.). (И вновь-таки, почему общество должно считать своим язык, которого «никто хорошо не знает, а часто и не хочет знать», не пояснялось.) Как отмечалось в Отчёте Киевского губернского комитета КП(б)У, проверка знания украинского языка сотрудниками различных учреждений губернии выявила, что по прошествии более чем полутора лет с начала нового витка украинизации 25 % проверенных «абсолютно не знают» украинского языка, 30 % — «почти не знают», 30,5 % — «слабо знают» и лишь 14,5 % оказались более-менее знающими (Киевский губернский комитет КП(б)У. Отчет (май 1924 г. — февраль 1925 г.). К., 1925. С. 52.). При этом значительный процент среди слабо знающих, почти не знающих и даже абсолютно не знающих украинский язык составляли украинцы по происхождению. Та же проблема поднималась на 1-м Всеукраинском учительском съезде, где констатировалось, что украинцы упорно не хотят учить «рідну мову». «Они оправдываются тем, что говорят: это язык галицкий, кем-то принесённый, и его хотят кому-то навязать; шевченковский язык народ давным-давно уже позабыл. И если б учили нас шевченковскому языку, то, может быть, ещё чего-то достигли, а галицкий язык никакого значения не имеет» (Перший всеукраїнський учительський з’їзд … С. 76.). 

О нежелании коренного населения украинизироваться свидетельствовал и С. А. Ефремов. «Наиболее серьёзно к украинизации отнеслись служащие-евреи. И действительно, за эти полгода выучились», — записал он в своём дневнике в октябре 1924 г. В то же время, замечал С. А. Ефремов, украинцы («тоже малороссы») вслед за великороссами всячески противились украинизации и упорно не желали учить «рідну мову» (Єфремов С. Щоденники. 1923–1929. К., 1997. С. 155.). Подобное положение вынуждало власти при проведении украинизации в значительной мере опираться на евреев. Выступая на съезде работников искусства, нарком просвещения УССР Н. А. Скрипник сам поднял вопрос о том, что во главе многих украинизированных театров поставлены евреи, и пояснил: «Когда я говорил про украинизацию театров и про потребность притянуть украинцев к этой работе, я ни в коей мере не имел в виду украинцев по крови. Только шовинисты и наши враги говорят об украинцах по крови, а мы говорим про таких граждан Украины, которые могут в дальнейшем принять участие в творении украинской культуры, независимо от того, какая бы у них кровь была. Нам нужна от них не их кровь, а их культурная работа» (Скрипник М. Політика наркомосвіти в царині мистецтва // Скрипник М. Статті й промови. Х., 1930. Т. 5. С. 89-90.). Сознавая, что навязываемый украинцам язык не является для них родным, второй секретарь ЦК КП(б)У Д. З. Лебидь попытался указать на негативные последствия новой национальной политики. Он заявлял, что прежде чем форсировать украинизацию, «партия должна в украинских условиях проверить, даёт ли украинский язык возможность ускорить культурный процесс в украинском народе, особенно в отсталом крестьянстве, или он этот процесс тормозит и не помогает овладеть культурой, а мешает» (Цитируется по: Хвиля А. Проти українського й російського націоналізму. Б. м., 1927. С. 32.). Но на самом верху слушать ничего не желали. Д. З. Лебидя обвинили в «русотяпстве», «великодержавном шовинистическом уклоне» и т. п. Не помогли ни прежние заслуги, ни высокий пост. Высказавшего «крамольную» мысль партийного функционера сместили с должности (произошло это ещё до назначения Кагановича), а курс на форсирование украинизации был продолжен. «Нам необходимо приблизить украинский язык к пониманию широких масс украинского народа», — торжественно объявил Председатель Совета народных комиссаров УССР Влас Чубарь (Цитируется по: Сулима М. Регулятори й дисонатори української літературної мови // Життя і революція. 1927. № 1. С. 131.). 

Но «приближать» начали не с той стороны. На вооружение был взят тезис Агатангела Крымского: «Если на практике мы видим, что люди затрудняются в пользовании украинским языком, то вина падает не на язык, а на людей» (Янковський О. Вказ. праця. С. 131.). Иными словами, не язык стали приближать к народу, а народ — к языку. Достигнуть этой цели без принуждения было невозможно. Тут-то и пригодились «способности» Кагановича. Лазарь Моисеевич взялся за дело со свойственной ему решительностью. Всем служащим предприятий и учреждений, вплоть до уборщиц и дворников, было предписано перейти на украинский язык. Замеченные в «отрицательном отношении к украинизации» немедленно увольнялись без выходного пособия (соблюдения трудового законодательства в данном случае не требовалось). Исключений не делалось даже для предприятий союзного подчинения. Тотальной чистке подвергнулся аппарат управления. Главным критерием, которым руководствовались при назначении на высокие посты, стала «национальная сознательность». Львовская газета «Діло», ведущий печатный орган украинского движения в Галиции, восторженно писала о положении в советской Украине: «Возобладала там какая-то лихорадочная работа вокруг втягивания на ответственные должности партийных, а в советскую работу (то есть работу в органах советской власти. — Автор.) вообще всяких, значит и беспартийных украинцев, с подчёркиванием, чтобы они были не территориальными, но национально сознательными украинцами» (Цитируется по: Хвиля А. Ясною дорогою (рік на літературному фронті). Б. м., 1927. С. 79.). На украинский переводилась вся система образования. Мова стала главным предметом везде — от начальной школы до технического вуза. Только на ней разрешалось вести педагогическую и научно-исследовательскую работу. Изучение русского языка фактически было приравнено к изучению языков иностранных. Административными методами украинизировалась пресса, издательская деятельность, радио, кино, театры, концертные организации. Запрещалось дублировать по-русски даже вывески и объявления. Ход украинизации тщательно контролировался сверху. Специальные комиссии регулярно проверяли государственные, общественные, кооперативные учреждения. Контролёрам рекомендовалось обращать внимание не только на делопроизводство и на приём посетителей, но и на то, на каком языке работники общаются между собой. Когда, например, в Народном комиссариате просвещения обнаружили, что в подведомственных учреждениях и после украинизации преподавательского состава технический персонал остался русскоязычным, то немедленно распорядились, чтобы все уборщицы, извозчики и курьеры перешли на украинский. А поскольку «рідной мови» они не знали, то должны были пройти курсы по её изучению, причём деньги на эти курсы вычитались из их зарплаты (Про українізацію техперсоналу освітустанов // Бюллетень народного комісаріату освіти. 1926. № 13 (31). С. 26.). 

Население сопротивлялось как могло. Если была возможность, детей из украинизированных школ родители переводили в те учебные заведения, где преподавание ещё велось по-русски. В результате, как с сожалением констатирует современный «национально сознательный» исследователь, в школах с русским языком обучения «большей была наполняемость классов», чем в школах украиноязычных, и это снижало эффективность украинизаторских усилий. Например, в Киевской губернии приказным порядком украинизировали 91,8 % всех школ, в Волынской — 90,1 %, в Екатеринославской — 79,1 %. «Цифры в целом вроде бы и неплохие». Но когда исследователь подсчитал количество учеников, охваченных украинизацией, результат получился не такой внушительный: 83,9 % — на Киевщине, 76,2 % — на Волыни, 70 % — на Екатеринославщине (Малій К. Українізація освіти // Рідна школа. 1996. № 11–12. С. 30.). Украинизированные газеты катастрофически быстро теряли читателей, предпочитавших русскоязычные московские издания. «Обывательская публика желает читать неместную газету, лишь бы не украинскую, — возмущенно записывал в дневник С. А. Ефремов. — Это отчасти и естественно: газету штудировать нельзя, её читают, или, точнее, пробегают глазами наспех, а даже украинизированный обыватель украинский текст читать быстро ещё не привык, а тратить на газету много времени не хочет. Шутя можно было предложить нашим властям, чтобы сделали второй шаг: украинизировав местную прессу, нужно запретить привоз из Московщины, — тогда обыватель уже не удрал бы от „своей“ газеты». (Как видим, даже такой фанатичный последователь «украинской национальной идеи», как С. А. Ефремов, сознавал, что украинский язык чужд населению. Ещё и иронизировал на этот счёт. Но это не мешало ему оставаться сторонником украинизации. И, признавая на страницах дневника, что украинизацию «проводят люто», «много глупостей делают», «просто стон и крик стоит в учреждениях», он тут же отмечал: «Хотя без принуждения тут, очевидно, ничего сделать нельзя» (Єфремов С. Щоденники. С. 155, 256, 431.).) 

Та же картина наблюдалась в театрах. Зрители переставали посещать украинизированные спектакли, в частности, оперу. Причем, как отмечал нарком просвещения Н. А. Скрыпник, «не только русская и еврейская буржуазия выступала против украинской оперы, но на такой путь вступила и украинская мелкая буржуазия» (Скрипник М. Політика наркомосвіти в царині мистецтва. С. 93.). (Стоит напомнить, что в разряд «буржуазии» тогда зачисляли почти всю интеллигенцию.) Исключение составила лишь кучка «национально сознательных» деятелей, посчитавшая, по словам М. С. Грушевского, «своей обязанностью» поддержать украинизацию театров. Как признавался Михаил Сергеевич в частном письме, «первый раз в течение десятков лет я ходил этой зимой (то есть зимой 1925-1926 гг. — Автор.) на оперу, потому что первый раз украинская государственная опера… Особенно приятно было послушать Собинова в „Евгении Онегине“» (Листування Михайла Грушевського. К. - Нью-Йорк - Париж - Львів - Торонто, 1997. С. 267–268.). Вождь украинства, по-видимому, не осознавал всю противоестественность ситуации: в опере великого русского композитора, написанной по мотивам произведения великого русского поэта выдающийся русский певец в городе с русскоязычным населением поёт на украинском языке. На сопротивление населения политике украинизации указывали преподаватели специальных украинизаторских «курсов украинознавства», принудительно заведенных для служащих государственных, общественных и кооперативных учреждений. Перед преподавателями была поставлена задача заинтересовать слушателей «необходимостью возрождения многомиллионной нации». Но, жаловался один из украинизаторов, «не секрет, что много слушателей наших относятся к нам и задаче нашей временами с давно имеющимся предубеждением (ведь для многих все наши задачи — „му́ка“), злорадствуют, когда, попав на какого-то слабознающего преподавателя, и опозорят, и дискредитируют его вконец. Примеров таких „усилий“ подорвать авторитет не только преподавателя, а и самого дела можно не приводить — их достаточно в жизни». Причём, указывал ненькопатриот, верховодит такими попытками сопротивления «возрождению многомиллионной нации», как правило, «наш „малоросс“, этот знаменитый кобеляцкий патриот, который понимает только „Шевченковский“, а не „галицкий“ язык» (Рудченко Д. Про пожвавлення нашої роботи // Збірник Центральних державних курсів українознавства (далее – ЦДКУ). Х., 1928. С. 10, 11.). 

Другой преподаватель-украинизатор сокрушался, что в сознании слушателей укоренилось враждебное отношение к украинизации и существует даже «иммунитет против украинской культуры вообще, образовавшийся там как последствие исторического наследия» (Лобко-Лобанівський В. Збагачення лексики слухача та методи ії вщеплення // Збірник ЦДКУ. С. 90.). На «тяжелые» последствия исторического наследия жаловались и прочие украинизаторы. «Инерция силы, данной долгими годами дореволюционной жизни Украины, хоть какие меры ни принимаются, ослабевает очень медленно, неохотно даёт место украинскому, которому нужно прилагать много усилий, чтобы добиться своего: для многих дерусификация является разрывом целого мировоззрения, всей суммы взглядов, созданных долгими годами и крепкой традицией, внешне подтверждаемых зависимым состоянием Украины с её нелегальной дореволюционной культурой», — писал, например, один из «национально сознательных» в журнале «Голос українізатора» (выходил в то время и такой). «Таким образом, — делал он вывод, — трудности, которые встречает украинизация, заключаются в объективных причинах, с одной стороны и в субъективных — с другой, так как много людей, живущих на Украине, имеют противоположное ей мировоззрение» (Денисенко В. До збирання відомостей із історії дерусіфикації // Голос українізатора. 1927. № 3. С. 45.). В самом деле, историческая традиция очень мешала национальной политике властей. Украинский язык прививался с большим трудом. «Украинизированные граждане», по признанию преподавателей «курсов украинознавства», продолжали оставаться под «влиянием русского языка» из-за слишком большого распространения последнего (Попов С. Характеристичні помилки підчас навчання української мови // Збірник ЦДКУ. С. 115–116.).  Вводимая принудительно «рідна мова» оказалась «парадным языком» (Стенографічний звіт XV-ої округової конференції Київської організації КП(б)У. К., 1930. С. 505.). На ней проводились заседания, собрания и т. д., но как только официальные мероприятия заканчивались, их участники тут же переходили на русский язык, который безраздельно господствовал в частной жизни. «Научиться немецкому языку лучше всего и быстрее всего можно в Германии среди немцев, французскому — во Франции. Не так обстоит дело с украинским языком в русском или русифицированном городе на Украине» (Васильківський М. Як навчити усної мови (розмови) // Збірник ЦДКУ. С. 106.), — сокрушались «национально сознательные». Они настаивали: «Нужно, чтобы города стали украинскими, нужно, чтобы масса городского населения в своей повседневной работе приняла новый язык» (С. Б. Диспут «Шляхи розвитку української літературної мови» // Життя й революція. 1925. № 10. С. 102.). 

Не намного лучше «обстояло дело» и в сёлах. «Было бы ошибочно думать, что процесс украинизации, в частности в части продвижения украинской книжки, не является актуальным и для села, — отмечалось в украинской печати. — Ведь русификация, проводимая на протяжении многих лет царским правительством, пустила корни и среди сельского населения. Украинская книжка на селе, хоть и не в такой мере, как в городе, должна ещё завоевать себе место» (Керкез Я. Художня література і селянський читач // Критика. 1929. № 12. С. 20.). «Наша украинская газета ещё мало распространяется на селе, — констатировал на 1-м Всеукраинском учительском съезде делегат из Харьковской губернии (столичной в то время). — Почему? Возьму пример: у нас на Харьковщине на селе русская газета „Харьковский пролетарий“ по каким-то причинам лучше распространяется, почему-то её больше выписывают, чем „Селянську правду“». О том же говорил делегат Киевщины: «Украинская литература широко не идёт, приходится силой распространять её» (Перший всеукраїнський учительський з’їзд … С. 75, 129.). Проверка «состояния украинизации» в Киевском сельскохозяйственном институте выявила, что хотя этот ВУЗ «имеет в своих стенах почти полностью крестьянский местный элемент», более 25 % студентов вообще не знали украинского языка. Остальные могли изъясняться по-украински, однако язык большинства из них был «похож на своеобразный русско-украинский жаргон» (то есть на обычный простонародный малорусский говор). Несколько лучше было положение с преподавательским составом. 36,5 % преподавателей, согласно проверке, хорошо знали украинский язык. Правда, 26 % — совсем не знали его. Остальные попали в категорию слабознающих и почти не знающих (Дорошенко М. Наслідки перевірки Київського сільськогосподарського інституту // Голос українізатора. 1927. № 3. С. 40.). Следует подчеркнуть, что в институте проверялось только знание устной речи. Что касается грамматических правил, то, признавали украинизаторы, даже «среди тех, кто вроде бы в никакой украинизации не нуждается, среди старых сознательных украинцев в массе господствует недостаточное или даже полное незнание „грамматики“ своего языка» (Синявський О. «Грамматика» при навчанні української наукової мови // Збірник ЦДКУ. С. 80.). «Над нами тяготеет ещё влияние бывшей официальной русской культуры, наши языковые инстинкты вообще ослабели», — вынуждены были констатировать подручные Л. М. Кагановича (Від редакції // Вісник Інституту української наукової мови. 1928. № 1. С. 7.). Это касалось даже самых украинизированных субъектов, занимавшихся на «курсах украинознавства» высшей категории. (Существовали курсы четырех типов: «ликбезовские группы, так называемые нормальные, повторноповышенные и самые высокие») (Осипов М. Українська мова в гуртках найвищого типу ЦДКУ // Збірник 2 ЦДКУ. Х., 1929. С. 55.). Слушатели курсов такого типа уже прошли обучение на курсах более низких категорий и получили статус «хорошо знающих» украинский язык. К тому же на «наивысшие курсы», в отличие от остальных курсов, записывались добровольно (из карьеристских соображений, а иногда — по причине «пробудившейся» «национальной сознательности»). Казалось бы, эти «курсанты» должны были составлять гордость украинизаторов. Однако, признавали преподаватели курсов, «словарный материал нашего слушателя в большинстве так загрязнён русизмами, жаргонизмами и т. п., что приходится в курс самой высшей группы вводить специальные часы, чтобы культивировать правильную лексику и искоренить всё чужое украинскому языку» (Осипов М. Українська мова в гуртках найвищого типу ЦДКУ // Збірник 2 ЦДКУ. Х., 1929. С. 60.).

Очень медленно проникала в народ украинская литература. Украинские писатели, сегодня считающиеся классиками, ещё в 1920-х годах были, в большинстве своём, непопулярны и даже неизвестны на Украине. Их произведения были включены в обязательную программу «курсов украинознавства», но слушатели не интересовались ими и, как правило, уклонялись от изучения. Для иллюстрации можно привести признания одного из украинизаторов, проверившего в 1925-1929 годах на предмет знания украинской литературы около 3,5 тыс. слушателей «курсов украинознавства» (разных категорий): «Как общее явление, массовый читатель ещё и до сих пор не знает не то что всего минимума по украинской литературе, он не знает его даже в третьей, часто в четвертой, пятой доле». «Программа „требует“ знать образцы устного народного творчества украинского — наши думы, — конкретизировал украинизатор далее. — Масса слушателей знает их в основном тогда, когда сам преподаватель прочитает их во время одной из бесед, а так как преподаватель это выполняет редко, то и выходит, что слушатель сам не читает, значит и не знает… Выяснено, что такое творчество знает не более 4–5 % всех проверенных слушателей. Но не лучше дело выглядит и с новой украинской литературой. „Энеиду“ Котляревского знает очень незначительная часть слушателей (хорошо, если хоть отрывки из хрестоматии Плевако). Масса слушателей, как это ни странно, жалуется обычно на непонятность „Энеиды“… Всю „Энеиду“ среди проверенных слушателей знает 5—7 %» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 94-95.). «Существует очень распространённый взгляд, что творчество Шевченко для наших слушателей и вообще для всех читателей — самое популярное среди всех писателей украинских, что его знают больше всего. И действительно, вся масса слушателей — от самых ответственных до самых мелких, от самых образованных до элементарно грамотных служащих, все говорят, что знают Шевченко, понимают его, однако же выяснилось, что всё это очень и очень далеко от настоящего знания творчества Шевченко. Тут совсем придется обойти множество курьёзов, как переводят слушатели (ведь слушатель массовый вообще всё переводит (т. е. переводит с языка чужого, украинского, на родной — русский язык. Весьма ценное признание. — Автор.) не то, что целые выражения, но и отдельные слова из „Кобзаря“… Все курьёзы проверки сознательно тут обходим, но одновременно особенно следует подчеркнуть, что масса слушателей Шевченко не знает, не понимает, и это не только сильных, глубоких и сложных образов шевченковских, но и зачастую и обычных слов. Тут чуть ли не лучше всего опровергается мысль о понятности „Шевченковского языка“» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 95.). (следует помнить то, что уже говорилось выше о языке Т. Г. Шевченко и его «исправлениях». — Автор.). Не вызвали интереса у слушателей И. С. Нечуй-Левицкий и Панас Мирный, от изучения произведений которых они уклонялись с «наивностью-хитростью» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 96-97.). Также и творчество М. М. Коцюбинского украинизируемые знали «поверхностно», «если не из чтения, то, по крайней мере, из бесед во время лекций» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 99). Единственным исключением оказалась Марко Вовчок, творчеству которой «на курсах „повезло“» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 96.). 

Зато «не повезло совсем или в очень незначительной мере повезло популяризации на наших курсах западноукраинской литературы. Не говоря уже о второстепенных писателях Западной Украины, наши слушатели очень мало знают таких писателей как Бордуляк, Яцкив, Кобылянская, Черемшина, Стефаник и даже такого гиганта, как Франко». «Творчество Федьковича не знает и один процент наших слушателей» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 97-98.). «До сих пор только отдельные слушатели так-сяк знают творчество Леси Украинки и даже в далеко меньшей мере, чем требует этого программа. Как ни печально, но надо, однако, сказать, что украшение нашей литературы — Лесю Украинку, творчеством которой могла бы гордиться и более богатая, чем украинская литература, — не знает наш массовый слушатель, и даже тот, что более-менее солидно знает украинскую литературу» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 99.). В то же время, как признавал украинизатор, произведения русской литературы кто лучше, кто хуже, знали все слушатели. Он даже составил специальную таблицу, из которой следовало, что около 45 % проверенных обладают «элементарными знаниями по русской классической литературе», 35 % «более солидными знаниями русской классической и новейшей литературы» и 20 % «доскональными знаниями русской и элементарными знаниями мировой литературы» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 93.). Кроме того, проверяющий выяснил, что украинизируемые почти не читают украинскую прессу. «Проверка того, как и что именно читает наш слушатель из периодики украинской, то и дело давала очень плохие результаты. Конечно слушатель говорит, что читает „Комуніст“, „Вісті“ или рабочую газету „Пролетар“, но это в основном не искренне — в лучшем случае он просматривает кое-как и то очень поверхностно эти газеты, а доказательством этому то, что редко какой слушатель мог назвать хоть одного-двух постоянных сотрудников той или иной газеты» (Рудченко Д. Красне письменство на курсах українознавства // Збірник 2 ЦДКУ. С. 102.).
Итак, реальное положение дел было весьма неутешительным для украинизаторов. В ответ они только ужесточали свою деятельность. «Бывает, приходится слышать разговоры, что, дескать, украинизация слишком остро проводится, что массам она не нужна, что крестьянство вроде бы хорошо и русский язык понимает, что рабочие не хотят усваивать украинскую культуру, потому что это отдаляет их от их братьев русских», — заявлял известный украинизатор Г. Ф. Лапчинский и почти открыто угрожал: «Все такие разговоры — в какие бы ультра-революционные и „интернационалистические“ наряды не одевались — партия в лице своих руководителей и каждый отдельный разумный партиец — считают проявлением антирабочего и антиреволюционного влияния буржуазно-нэповских и интеллигентских настроений на рабочий класс… Но воля Советской власти является непоколебимой и она умеет, как это показал уже почти десятилетний опыт, доводить до конца любое дело, признанное полезным для революции, и преодолеет всякое сопротивление против своих мероприятий. Так будет и с национальной политикой, которую постановил провести в жизнь авангард пролетариата, его выразитель и вождь — Всесоюзная Коммунистическая партия» (Лапчинський Г. Національна політика за десять років соціяльної революції // Життя й революція. 1927. № 5.). С. 249.). «Каждый член партии, каждый гражданин должен знать одно: что национальная политика в действительно ленинском понимании на Украине неминуемо ведёт к полной украинизации всего рабочего класса на Украине, украинизации прессы, школы, научной работы», — вторил Лапчинскому зав. отделом прессы ЦК КП(б)У А. А. Хвыля (Олинтер). «Мы считаем, — отмечал он, — что дело проведения украинизации, решения культурно-национальной проблемы нужно поставить на такое же место, как и дело социалистического строительства в отрасли хозяйства. Таким образом украинизация, в широком понимании этого слова, является частью социалистического строительства новой советской Украины» (Хвиля А. Ясною дорогою. С. 70, 80.). «Украинизацию студента и вообще его муштру на элементарно-языковом участке нужно целиком приравнять к военизации, с дисциплиной наистрожайшей», — требовал видный украинизатор М. Ф. Сулима, занимавшийся проблемой изгнания русского языка из вузов (Сулима М. Ф. Мова нашого студента // Записки Харківського інституту народної освіти. 1928. Т. 3. С. 27.). 

Ненькопатриоты рангом поменьше засыпали органы власти доносами на противников «национальной политики партии». «Стучали» не только на еще неукраинизированных сотрудников, но и на их непосредственных начальников, которые, по мнению «национально сознательных», относились к украинизации «с недостаточной серьезностью». «В ряде округов, несмотря на постановления окркомиссий (окружных комиссий по украинизации. — Автор.) об увольнении работников за незнание языка, руководитель учреждения оставляет таких на работе. Такое отношение является недопустимым, и с этим нужно повести решительную борьбу», — сигнализировал один из особо бдительных борцов за права «рідной мовы» (Есен С. З матеріялів про українізацію округ // Збірник ЦДКУ. С. 132.). (Подобные случаи действительно были: некоторые начальники, руководствуясь профессиональными интересами, не торопились увольнять высококвалифицированных специалистов и закрывали глаза на их русскоязычность.) «Часть профессуры, особенно реакционеры тайные и явные, упорно сопротивляются переводу преподавания на украинский язык, особенно таких дисциплин, как математика и дисциплин специальных. Правления институтов часто потакают саботажу украинизации», — доносил другой ревнитель мовы (Волков. Стан вузів України // Більшовик України. 1929. № 17–18. С. 88). «Правительство обязано уничтожить остатки русского шовинизма и русотяпства, которые мешают культурному росту Украины, поставив изучение украинского языка в школе на соответствующий уровень, и, наконец, дать материальные средства на издание необходимой литературы и обеспечение работников, отдающих свое время и силы для этой работы», — объявлял третий (І. Ш. Українська мова та шляхи її розвою // Життя й революція. 1925. № 11. С. 91.). Кстати сказать, о своём кармане украинизаторы никогда не забывали и выделения материальных средств для собственного обеспечения требовали постоянно, хотя обеспечены они были лучше самых высокопоставленных советских чиновников. Как признавал один из виднейших представителей галицкого украинства К. Студинский, посетивший УССР во времена хозяйничанья там Л. М. Кагановича, «партийный, хоть и комиссар (министр) получает самое большее 210 руб. в месяц, когда украинизатор, работающий в пяти кружках, зарабатывает 500 руб.» (Студинський К. З побуту на Радянській Україні. Львів, 1927. С. 77.). Власти чутко реагировали на все требования деятелей «национального возрождения». Их щедро финансировали и выполняли все рекомендации, направленные на насаждение украинской «национальной сознательности» и языка. В украинизаторских целях были «скорректированы» методы проведения на Украине всесоюзной переписи населения 17 декабря 1926 года. В инструкции для переписчиков, принятой к исполнению на всей территории СССР, указывалось: «Отмечается, к какой народности причисляет себя отвечающий. В случаях, если отвечающий затрудняется ответить на вопрос, предпочтение отдается народности матери. Так как перепись имеет целью определить племенной (этнографический) состав населения, то в ответах на вопрос 4 не следует заменять народность религией, подданством, гражданством или признаком проживания на территории какой-либо республики». Однако в Украинской ССР к этому указанию было сделано существенное дополнение: «Чтобы точнее записывать о лицах, которые, может, будут называть себя „русский“, нужно, чтобы эти лица точно определяли, кем именно — русскими (россиянами), украинцами или белорусами они себя считают. „Россиянин“ (великоросс) считается за то же самое, что и „русский“, и в личных карточках записывается „русский“» (Хоменко А. Національний склад людности УСРР. Х., 1931. С. 10.). Получалось, что в русские могли записывать только великороссов. Малороссов и белорусов относили к отдельным, новосозданным национальностям. Такое же указание записывать малороссов в украинцы получили переписчики в других республиках. В результате, например, в Донецком округе РСФСР (центр — г. Миллерово, не путать с нынешним Донецком, который тогда назывался Сталино) согласно переписи 1920 года украинцы составляли 2,5 % населения, а в 1926 году уже 63 % (Міртов А. В. Східна межа української мови // На мовознавчому фронті. К., 1931. Кн. 1. С. 104.). Но если во всём СССР такое указание было облечено в форму отдельного приложения к переписной инструкции, то в УССР внесли изменения в сам текст инструкции. Такое изменение, по мнению украинизаторов, было необходимо, так как значительная часть украинского (и белорусского) населения «ассимилирована», «не имеет достаточно развитого национального чувства… На вопрос о национальности в этих случаях мы зачастую можем услышать ответ, который отождествляет ассимилированных с ассимиляторами. В наших культурно-бытовых условиях это чаще всего будет причисление украинцев и белорусов к русским» (Хоменко А. Вказ. праця. С. 18.). «Многие украинцы совершенно искренне считали себя русскими и язык свой с некоторыми, скажем, уклонами и особенностями, не большими всё же, чем и в первой попавшейся другой губернии, русским», — печалились «национально сознательные». — «Что означает „русский“, а особенно на языке человека, воспитанного в условиях старой России? „Хохол“, „малоросс“ — русские или не русские? На этот вопрос многие и теперь отвечают: русские. В лингвистике русскими и до сих пор часто называют все три восточно-славянские племенные группы: русских, украинцев и белорусов» (Міртов А. В. Вказ. праця. С. 104.).

Так все, считавшие себя представителями малорусской ветви русского народа, а заодно и многие проживавшие на Украине великороссы были во время переписи 1926 года насильно записаны в украинцы. (Сегодня некоторые псевдоучёные «национально сознательные» деятели пытаются использовать эти «подправленные» результаты для своей пропаганды. Сопоставляя итоги переписи 1926 года с итогами переписи 1939 года и констатируя уменьшение численности украинцев, они пускаются в рассуждения о голоде 1933 года как «этноциде украинской нации». Между тем, уменьшение числа назвавших себя украинцами имеет другую причину. В 1939 году не было такого огульного зачисления в украинцы, как в 1926-м, хотя общие украинизаторские тенденции сохранялись). Активно использовались силовые методы и в других сферах деятельности украинизаторов. «Советские органы привлекали к ответственности ряд лиц за уклонение от украинизации и уволили многих с работы», — с удовлетворением отмечалось, к примеру, в тезисах доклада «Национально-культурное строительство на Киевщине», подготовленных известным украинизатором Самуилом Щупаком и утверждённых XV Окружной партийной конференцией Киевской организации КП(б)У. Правда, как подчеркивалось в тех же тезисах, несмотря на все украинизаторские потуги, в учреждениях «между собой служащие ещё в большой мере разговаривают на русском языке», с чем, по мнению участников окрпартконференции, следовало «решительно бороться» (Стенографічний звіт XV-ої округової конференції Київської організації КП(б)У. С. 594.). «Решительная борьба» с русским языком дошла до того, что сбылась «мечта» С. А. Ефремова — было серьёзно ограничено распространение на Украине центральных газет и даже главного печатного органа ВКП(б) — газеты «Правда». «Я хочу остановиться на деле распространения центрального органа нашей партии — „Правды“, — рассказывал на Киевской окружной партийной конференции один из старых большевиков. — Я распространял её, когда она ещё была маленькой газетой, когда её начали только издавать. Должен сказать, что сейчас её намного труднее распространять, чем при меньшевиках» (т. е. при Временном правительстве). Как рассказывал большевик, когда он обращался в партячейки на киевских заводах с просьбой посодействовать в проведении подписки на газету среди рабочих, то неизменно натыкался на отказ. «Говорят, что нужно украинизироваться, распространять украинские газеты, а поэтому „Правда“ не нужна». Вместо центральной партийной газеты секретари заводских партячеек распространяли украиноязычную «Пролетарську правду». Характерно, что участники конференции, выслушав жалобщика, не поддержали его. Наоборот, было решено «увеличить подписку на украинскую прессу и провести дальнейшую украинизацию заводской прессы», «ещё больше распространять украинскую прессу среди рабочего класса» (Стенографічний звіт XV-ої округової конференції Київської організації КП(б)У. С. 274–275, 594–595, 597.). Постоянно усиливалась «чистка» учреждений от русских специалистов (великороссов и «несознательных» малороссов). Их места занимали «в первую очередь украинцы («национально сознательные». — Автор.), отчасти евреи» (Хоменко А. Вказ. праця. С. 39.). Русофобия фактически была возведена в ранг государственной политики, что вызвало справедливое возмущение, в том числе и в самой партии. С. А. Ефремов приводит в дневнике слова об украинизации «выдающегося коммуниста» (не называя его фамилии), сказанные в частной беседе: «Хотя это и постановление партии, но всё же это петлюровщина» (Єфремов С. Щоденники. С. 157.). Так же оценивали украинизаторскую политику КП(б)У «национально сознательные» деятели. «Я тут, несмотря на все недостатки, чувствую себя в Украинской Республике, которую мы начали строить в 1917 г.», — писал одному из своих соратников вернувшийся из эмиграции М. С. Грушевский (Листи М. Грушевського до Т. Починка … С. 182.). (В отличие от представителей русских контрреволюционных сил, к деятелям украинского движения большевики широко применяли амнистию, приглашая их вернуться на Украину для совместной работы в деле «культурно-национального строительства» и борьбы с «великодержавным шовинизмом». К М. С. Грушевскому обратились сразу после XII съезда РКП(б), предлагая поддержать новый курс национальной политики и объяснив, что «по желанию Ленина теперь национальный вопрос решён в пользу нерусских народов твёрдо и бесповоротно, но в партии есть ещё определенная оппозиция новому курсу, провозглашенному Троцким, Сталиным и другими» (Листи М. Грушевського до Е. Фариняка (1923 р.) // Український історик. 1977. № 1–2. С. 128.)). «На Украине происходит великий и могучий сдвиг в сторону украинского национализма», — отмечала львовская газета «Діло»  (Цитируется по: Хвиля А. Ясною дорогою. С. 77.). Правда, некоторых окопавшихся в Галиции активистов украинского движения огорчала слишком большая роль, которую в украинизаторских процессах играли евреи. «Жидовский элемент начал вдираться в саму украинскую литературу. Жиды А. Хвыля, И. Кулик и С. Щупак диктуют украинским писателям пути и нормы», — недовольно бурчал один из ненькопатриотов. Но в целом украинофилы были очень довольны проводившейся украинизацией (Гординський Я. Повість у Радянській Україні // Рідна мова. 1938. № 7–8. С. 321.). 

А Каганович всё не унимался. Особую ненависть вызывало у него не желающее украинизироваться коренное население. Если к выходцам из Великороссии хотя бы на первом этапе допускались методы убеждения, то на малороссов (украинцев) Лазарь Моисеевич требовал «со всей силой нажимать в деле украинизации» (Верменич Я. В. Вказ. праця. С. 90.). Украинцы отвечали взаимностью. «Национально сознательный» историк «рідной мови», представитель диаспоры Юрий Шерех (Шевелёв) констатировал, что последствия политики Кагановича «были далеко не простые. С одной стороны, больше, чем когда-либо, людей овладело украинским языком, ознакомилось в определённой мере с украинской литературой и культурой, кое-кто даже начал говорить по-украински. На улицах больших городов украинский язык звучал чаще, чем перед тем, хоть и не заменил русский, как способ ежедневного общения. С другой стороны, присущий политике элемент принудительности и искусственности возбуждал чувство враждебности к украинскому языку. Появилась масса анекдотов, к сожалению, не собранных и не изданных, поднимавших украинский язык на смех» (Шерех (Шевельов) Ю. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус // Шерех Ю. Поза книжками і з книжок. К., 1998. С. 329-330.). «Имеем огромное количество эпизодов, которые возникли в процессе украинизационной работы, анекдотов, имеющих свою эволюцию, вредительских поступков разоблачённых и неразоблачённых, активных и пассивных протестов», — писал «Голос українізатора» (Денисенко В. Вказ. праця. С. 45.). «Такие случаи, когда украинизация принималась с неохотой, хотя б и было осознание политического значения этой меры и разделялось её принципиальное обоснование, без сомнения, достаточно часто случались», — свидетельствовали «национально сознательные» деятели (Хоменко А. Вказ. праця. С. 39.). Как признавал Шерех, украинизация не получила массовой поддержки в народе. «Рабочие и средний класс были, в лучшем случае, равнодушны. Не сохранилось никаких сведений про какой-либо энтузиазм крестьянства» (Шерех (Шевельов) Ю. Вказ. праця. С. 330.). Всё это вызывало у одних украинизаторов «печаль, неуверенность и даже разочарование в творческих силах нации» (І. Ш. Вказ. праця. С. 91.), у других — ярость и ожесточение. «Тип „малоросса“ не умер и до сих пор на Украине», — писал ярый сторонник украинизации, известный украинский литературный критик В. Г. Коряк (Блумштейн) (Коряк В. Нарис історії української літератури. Т. 2. С. 47.). «Презренный шкурнический тип малоросса, который… бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его», — клеймил на заседании ЦК КП(б)У А. Я. Шумский (Цитируется по: Гірчак Є. Хвильовизм. Х., 1930. С. 128.). «Нужно, чтобы сгинуло это рабское поколение, которое привыкло только „хохла изображать“, а не органично чувствовать себя украинцами», — записывал в дневник С. А. Ефремов (Єфремов С. Щоденники. С. 533.). Но Лазаря Моисеевича отсутствие массовой поддержки не волновало. Он опирался не на народ, а на «национально сознательных» субъектов, преимущественно австрийской закваски, выписанных из Галиции. Уже к концу 1925 года в УССР орудовала 50-тысячная армия галицких «янычар», подготовленных еще при Франце-Иосифе (Блінда Л. В. Українізація та її роль в суспільно-політичному житті українського народу в 20-і роки. Дис. канд. істор. наук. К., 1992. С. 117.). Их число увеличивалось с каждым месяцем. (Тут надо заметить, что иного выхода, кроме привлечения галичан, у инициаторов украинизации просто не было. Только в Галиции, где насаждать «украинскую национальную идею» начали несколько десятков лет назад, могли существовать в достаточном количестве «национально сознательные» кадры, способные оказать деятельную помощь Кагановичу. В бывшей российской Украине, 99,9 % населения которой до революции не отделяли себя в национальном отношении от великороссов, таких кадров быть не могло. С. А. Ефремов отмечал, что и самые ярые украинизаторы — это в основном «случайные люди, которые и сами украинизировались года 3–4 назад, а во всяком случае до 1917 года и не думали, что они украинцы» (Єфремов С. Щоденники. С. 431.).) Одновременно, чтобы придушить всякое недовольство действиями украинизаторов, официально было объявлено, что «некритическое повторение шовинистических великодержавных взглядов о так называемой искусственности украинизации, непонятном народу галицком языке и т. п.» является «русским националистическим уклоном» (обвинение, грозившее в то время серьёзными неприятностями) (Фрід Д. До питання про коріння КПУ // Більшовик України. 1927. № 14. С. 37.).  Фактически противников украинизации приравняли к классовым врагам. Когда на одном из партсобраний сотрудник Украинского института марксизма Скрипченко попробовал указать на возраставшую опасность украинского шовинизма, то накликал на себя гнев всесильного в то время партаппаратчика А. А. Хвыли. «Говорить так… — заявил Хвыля, — это не видеть на Украине русского нэпмана, кулака, буржуа, бывшего царского чиновника, попа, городского мелкого буржуа-мещанина, который когда-то составлял часть армии русской черной сотни на Украине. Разве эта реакционная сила на Украине сгинула? Разве она не проводит всюду, каждый день своей работы? Разве шахтинское дело (имелся в виду сфабрикованный шахтинский процесс «над антисоветски настроенными специалистами, проводившими вредительскую деятельность в каменно-угольной промышленности Донбасса». — Автор.), имевшее по своей сути корни на Украине — ни про что не свидетельствует тов. Скрипченко? А раз эти контрреволюционные силы русского шовинизма имеют на Украине почву, то, значит, они и действуют. Они проводят активную работу против социализма не только по линии хозяйства, они её проводят и по линии культурно-национальной». И далее: «Они, эти классовые враги наши, есть. Они живут, организуются, меняют лицо, кожу, но живут со старым сердцем в груди, со старыми мечтами в голове. Как симптоматично, что расстрелянный контрреволюционер, один из главарей шахтинского дела, работая в Донугле, в столице Украины, говорил: „Плевать мне на вашу украинизацию“» (Хвиля А. Про одну спробу ревізії ленінізму // Більшовик України. 1929. № 19. С. 33–34.). Всякий несогласный с национальной политикой Кагановича подвергался травле. Особенно доставалось литераторам. На них лежала обязанность развивать самостоятельную литературу на украинском языке, но они, как и большинство украинцев, нового языка не знали и накликали на себя обвинения в «неуцтві», «рабской зависимости» от «русской языковой, буржуазной по сути своей, традиции» (Гладкий М. Мова сучасного українського письменства. Х.; К., 1930. С. 96.). В числе прочих критике за употребление «русизмов» подвергались Павло Тычина, Владимир Сосюра, Максим Рыльский, Юрий Яновский, Петро Панч, Иван Ле, Андрей Головко, Валерьян Пидмогильный, Григорий Косынка, Семён Скляренко, Иван Микитенко, Мыкола Хвылевой, Юрий Смолич, Юрий Шовкопляс и другие. «Современный писатель украинский, за небольшим исключением, украинского языка не знает. Ему нужно взять в руки „Изюмова“» (Довгань К. Вказ. праця. С. 53.) (имелся в виду «Словник», составленный известным украинизатором, мовознавцем Изюмовым); «даже выдающиеся поэты и писатели-стилисты нарушают правильность и чистоту и портят эффекты художественного достижения ненужными ошибками и абсолютно противными духу украинского языка русизмами» (Ганцов В. Вказ. праця. С. 65.); «даже в языке самых лучших современных писателей рядом с прекрасными неологизмами случаются совсем не нужные москализмы», — били тревогу подручные Лазаря Моисеевича и категорически требовали: «Писатели должны выучить язык» (І. Ш. Вказ. праця. С. 91.). Писатели, безусловно, старались. Они «исправляли ошибки», благодарили за «критику», брали на себя повышенные обязательства. Кто искренне, кто вынужденно, «бойцы литературного фронта» стремились избавиться от «тяжкого наследия» русской культуры, скорее выучить новый для себя украинский язык. Но выучить его было непросто. «Величавый рост украинского литературного языка в последние послереволюционные годы доставляет много хлопот всем тем, кто в силу своего звания должен языком интересоваться. Имею в виду учителей украинского языка и украинских работников пера — журналистов и писателей», — свидетельствовал «национально сознательный» деятель (Луців. Мовні дивогляди // Літературно-науковий вісник. 1931. Т. 107. С. 1089.). 

«Рідна мова» не стояла на месте. Из неё старательно вычищались слова русского происхождения, которые заменялись словами польскими, немецкими, выдуманными, какими угодно, лишь бы сильнее отделиться от великороссов. Украинизаторы объясняли, что украинское «национальное возрождение» тормозится (также как и белорусское) по причине «близости украинского и белорусского языка к русскому, а из этого делают достаточно распространенный вывод, который в кровь и плоть вошел еще с давних времен, что украинский язык есть „испорченный русский язык“, значит, украинское население нуждается, мол, в массовой русской школе» (І. Ш. Вказ. праця. С. 93.). Таким образом, «очищению» от русизмов придавалось политическое значение. «Украинский язык до революции развивался в ненормальных условиях. По известным причинам техническая, экономическая и политическая лексика была очень русифицирована. После революции встала задача создать, очистив язык от негативных разрушительных элементов, собственную лексику, которая могла бы обслуживать все отрасли современной жизни», — писал видный украинский мовознавец Н. Каганович (Каганович Н. Кілька слов про словники // Прапор марксизму. 1930. № 3. С. 123.). Создавали «собственную лексику» «национально сознательные» филологи под бдительным контролем не менее «национально сознательной» общественности, подгонявшей специалистов, заставлявшей их тщательнее «очищать» «рідну мову» от русизмов. Так, после выхода в свет «Словника технічної термінології», мовознавец В. Фаворский отмечал, что «к сожалению, украинские техники — народ малоопытный в словарных тонкостях», а потому очень ценной была помощь представителей общественности, «товарищей-читателей», высказывавших свои советы и замечания. «Среди них самый активный тов. Беренбойм. Он недоволен тем, что словарь неполный, потому что нет в нём подробных пояснений» (Фаворський В. «Інж. Т. Садовський та Ів. Шелудько. Словник технічної термінології. Загальний» // На мовознавчому фронті. К., 1931. Кн. 1. С. 99.). «Решительная национальная политика, начатая компартией три года назад, — заявлял К. Довгань, — сразу обусловила буйный расцвет украинского — газетного и книжного — производства. Именно в этой отрасли нашей „промышленности“ — легче и решительней, чем во многих других, мы достигли довоенных норм и превзошли их. И именно из-за этого на протяжении последних трёх лет литературный язык украинский должен неслыханно быстро развиваться. Новые условия, отношения и темы требовали нового — широченного ассортимента лексическо-фразеологического. Двумя путями — единственно законными и возможными — путём заимствования и оригинального творчества — шёл украинский язык в процессе этого развития» (Довгань К. Вказ. праця. С. 51.). Про «оригинальное творчество» всё было понятно без лишних объяснений. А чтобы у читателей не возникло сомнений на счёт того, откуда можно и откуда нельзя заимствовать слова, украинизатор тут же обрушился на тех писателей и журналистов, которые ещё «не очистили» свой язык от русизмов. «Украинский язык, не считая Галиции, был только языком литературы и прессы. Только с революцией развернулись перед ним широкие перспективы, и начался процесс его могучего стихийного роста, процесс интенсивного, напряженного творчества, какого, может, не знает история. За короткое время сделаны большие достижения, обнаружена непобедимая воля к культурному бушеванию», — отмечал В. М. Ганцов, призывая и дальше «творить слова или, как говорят, „ковать слова“» (Ганцов В. Вказ. праця. С. 63.). «Культурное бушевание» и массовое «кование» слов в УССР приняли такие масштабы, что даже виднейшие в прошлом «национально сознательные» деятели, оказавшиеся после гражданской войны в эмиграции, не успевали следить за языковыми переменами. Когда видный украинофил Е. Х. Чикаленко (до революции бывший в числе активнейших борцов за «чистоту» украинского языка) обратился с письмом к С. А. Ефремову, прося взять для него в архиве какую-то справку, Сергей Александрович мягко поправил его: «Теперь у нас говорят „довідка“» (Листи С. О. Єфремова до Є. Х. Чикаленка // Український історик. 1975. № 3–4. С. 118.). 

Не поспевали за переменами в языке не только эмигранты. Как отмечал убеждённый сторонник украинизации С. М. Диманштейн, считавшийся крупным знатоком национального вопроса в СССР, «с одной стороны язык обновляется, черпает новые материалы из глубины масс или забытого прошлого, а иногда, с другой стороны, всё-таки становится часто непонятным массам» (Диманштейн С. Указ. соч. С. 123.). Также и К. Довгань признавал, что «газета украинская отталкивает крестьянина непонятным языком» (Довгань К. Вказ. праця. С. 51.). Но особенно по этому поводу не тревожились. Диманштейн объяснял происходившее тем, что «массы больше знакомы с тем, я бы сказал, старым обиходным жаргоном, с той языковой смесью, которая у них была раньше в употреблении, чем с чистым языком» (Диманштейн С. Указ. соч. С. 123.). Довгань всё сводил к отдельным ошибкам, нехватке грамотных писателей и журналистов и отсутствием научного руководства языковым творчеством. А ещё один ярый украинизатор, украинский поэт, первый глава Союза писателей Украины, Израиль Юделевич Кулик (переименовавшийся по случаю украинизации в Ивана Юлиановича) просто потребовал «решительно отбросить» «обывательскую болтовню „русотяпского“ порядка, людей, которые с одной стороны говорят, что, дескать, шевченковский язык они понимают, а современного украинского они не понимают, а с другой — проявляют презрительное отношение к Шевченко» (Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1934. С. 48–49.). Специально для украинизаторских целей был основан журнал «Червоний шлях», перед которым была поставлена задача «мобилизовать литературные и научные силы для работы над выковыванием украинского языка» (Лейтес А., Яшек М. Десять років української літератури (1917–1927). Б. м., 1928. Т. 2. С. 98.). Первоначально журнал возглавляли бывшие и действующие наркомы просвещения (Г. Ф. Гринько, А. Я. Шумский, В. Г. Затонский), а затем это важное дело доверили видному украинскому литературному критику Н. Калюжному (Науму Шайтельману). В этих же целях группа академиков ревизовала словари, снова и снова реформировалась грамматика. На специальной правописной конференции (при участии большого количества представителей Галиции) всерьёз обсуждался вопрос о переходе на латинский алфавит. Однако большинством голосов это предложение было отклонено как преждевременное. Опасались, что в тех частях Украины, где ещё не установлена советская власть, население не примет латиницы. Мог получиться культурный раскол, что явно противоречило планам украинизаторов. «Радикальные изменения в правописании может себе позволить только единый народ, живущий одной государственной жизнью, не подвергаемый всяким возможным попыткам денационализации. Для украинцев, разделенных и разбитых, это время еще не настало», — пояснял один из участников конференции (Студинський К. З побуту на Радянській Україні. С. 65.).
 
Впрочем, и без латиницы правописных нововведений хватало. «С правописанием совещание намудрило, став на путь компромисса, и напутало ещё больше с смягчением „л“, „г“ и т. д.; одно будет мягко, другое твёрдо, писать генерал, но ґенератор и т. п., — записывал в дневник С. А. Ефремов. — Теперь эту путаницу должны наново редактировать и потом декретировать. Не знаю, найдётся ли тогда хоть одна грамотная душечка на всю Украину, кроме разве что Скрыпника, неожиданно открывшего в себе наклонности филологические» (Єфремов С. Щоденники. С. 587.). (Стоит напомнить, что во время премьерства В. А. Ющенко близкие к нему круги попытались вновь завести это самое правописание 1928 года.). Но замечания Ефремова касались деталей, а не принципов украинизаторской политики. Сама эта политика вызывала у «национально сознательных» деятелей бурный восторг. «Советская власть, как никакая другая за всю историю Украины, распространяет украинизацию», — говорилось в Манифесте Всеукраинского съезда пролетарских писателей (Маніфест Всеукраїнського з’їзду пролетарських письменників // Лейтес А., Яшек М. Десять років української літератури (1917-1927). Б. м., 1928. Т. 2. С. 234.). «За годы революции украинский язык значительно развился, обогатился, стал более гибким и более подвижным», — радовался видный украинизатор И. Гехтман (Гехтман І. Проблеми національної культури // Більшовик України. 1929. № 21-22. С. 106.). «Небольшой промежуток времени дал такой широкий размах развитию украинской культуры, что подобного нельзя заметить в истории ни одного другого народа за всю предыдущую историю человечества», — восхищался Н. А. Скрыпник (Скрипник М. До теорії боротьби двох культур // Скрипник М. Статті й промови. Б. м., 1929. Т. 2. Ч. 1. С. 110.). «Ни один литературный язык, кроме украинского, не претерпел в процессе своего развития такого внезапного изменения за недолгое время, только с революции 1917 года. Это понятная вещь. Родилась украинская государственность, родилась украинская школа. И тут быстро нужно было дать выражения этим новым культурно-национальным формам жизни, нужно было творить новые слова, новые синтаксические, новые фразеологические обороты», — заявляла крупный украинский языковед Олена Курило. (Эта ярая украинизаторша написала специальную книгу с целью, как она выразилась, «оказать услугу современному литературному языку тем, чтобы помочь ему сойти с русской основы» (Курило О. Уваги до сучасної української літературної мови. Б. м., 1925. С. 1, 190.)). «Никакая национальная шовинистическая петлюровская жовто-блакитная власть не могла бы сделать столько, сколько сделала Коммунистическая партия и Советская власть», — восторгался ненькопатриот Рачко (Перший всеукраїнський учительський з’їзд … С. 74.). «Бурный поток украинизации школ, прессы, отпечаток его в формировании новых кадров культурных работников, процесс овладения языком среди пролетариата — разве это не самая лучшая демонстрация всему миру на протяжении всей истории, что единственный класс — пролетариат под руководством коммунистической партии — может и уже решает с большими достижениями национальный вопрос на Украине? Какой класс, какая партия, где и когда сделали для решения болезненного всемирно-исторического национального вопроса столько и с таким темпом?» — вопрошал А. А. Хвыля и выражал уверенность, что «широкие рабоче-крестьянские массы в скором времени овладеют украинским языком, как основным своим культурным орудием» (Хвиля А. Про одну спробу ревізії ленінізму. С. 44–45, 67). 

Украинизаторы с удовлетворением отмечали, что в украинский язык за короткий срок «включены десятки, даже сотни тысяч новых слов. Это величайшее событие. От этого не только изменится лексика украинского языка, но это имеет также колоссальное значение для целого процесса дальнейшего развития украинской пролетарской культуры» (Ткаченко І. Словникову роботу на широке громадське обговорення // На мовознавчому фронті. Кн. 1. С. 6–7.). «Мы теперь переживаем времена мощного языкового творчества, которого, может, ещё не знала история», — хвастались подручные Кагановича (І. Ш. Вказ. праця. С. 91.). — «Много новых понятий и слов вошло в украинский язык, который в связи с украинизацией целой государственной жизни УССР претерпел невиданных до сих пор в истории темпов своего развития. Шесть лет украинизаторского процесса в условиях социалистических темпов развития целой нашей культурной жизни есть колоссальная эпоха, которая последствиями своими может быть сравнима с целыми столетиями» (Марковський Є. Російсько-український словник. Т. 1 // На мовознавчому фронті. Кн. 1. С. 45.). Со своей стороны, находившийся в эмиграции И. И. Огиенко, внимательно следивший за происходившим в Украинской ССР, удовлетворённо констатировал: «„Украинизация Украины“ при господстве большевистской власти сильно отразилась на литературном украинском языке. За тяжёлые эти годы пережито чрезвычайно много, а это всё не могло не отразиться на нежном органе живой жизни, — на литературном языке. Действительно, язык сильно вырос и много в чём изменился». В то же время И. И. Огиенко отмечал, что в украинской советской литературе всё ещё присутствует «большое число русских выражений, или чистых, или немного украинизированных». В статье, опубликованной в им же издаваемом журнальчике «Рідна мова», Огиенко рекомендовал усилить влияние на украинскую советскую литературу «надднестрянского литературного языка» — «в западноукраинских говорах имеем немало интересного, что обогатило бы и язык надднепрянский» (Огієнко І. Сучасна літературна мова Наддніпрянської України // Рідна мова. 1938. № 2 (62). С. 63, 69, 72.) (Любопытно, что в частной переписке И. И. Огиенко отзывался о западноукраинских говорах гораздо менее восторженно. «Вы не можете себе представить, как тут засорён даже живой интеллигентский язык полонизмами, — писал он из Львова А. Е. Крымскому, — но вслух сказать про это тут все боятся» (Листи І. Огієнка до А. Кримського // Слово і час. 1996. № 7. С. 17.)). Вряд ли можно переоценить значение сделанного с Украиной при Кагановиче. Язык, созданный в Галиции австро-польскими «языковедами», в несколько дополненном виде был утвержден в УССР в качестве державной мовы. Его не любили, не признавали родным, но учить и употреблять его вынуждены были все. Как подчёркивает современный публицист (опять же из числа «национально сознательных»): «Ни одна демократическая власть не достигла бы либеральными методами таких успехов на протяжении такого короткого промежутка времени» (Стріха М. Українська мова // Сучасність. 1997. № 12. С. 118.). Не замедлили и последствия «успехов». Резко понизился уровень культуры. Многие учёные, не в силах привыкнуть к новому языку, покинули республику. «Насколько велико влияние русотяпов, это доказывают факты, что не только реакционеры, но и явно советские учёные начинают говорить, а кое-где уже и принимают меры, чтобы перевестись в Россию, другие республики, „где нет украинского наречия“. Есть русотяпство и среди студенчества», — жаловались украинизаторы (Волков. Вказ. праця. С. 89.). На смену «несознательной» русской (в том числе и малорусской) интеллигенции приходила «интеллигенция» новая, «национально сознательная», но (это признавали сами украинизаторы) по сравнению с прежней «гораздо более слабая и числом, и квалификацией» (Лапчинський Г. Вказ. праця. С. 249.). Украинский язык являлся новым и непривычным как для «старых», так и для «новых» специалистов. «Негде правды деть, большинство нашей как старой, так и новой двуязычной интеллигенции с нестираемым клеймом русификации, на украинской почве, за исключением немногих мастеров языка, впадает в языковую депрессию и болеет стилистической инерцией, слабостью, несостоятельностью», — печалились «возродители национальной культуры» (Петрусь В. Техніка язика // Життя й революція. 1926. № 1. С. 54.). В связи с украинизацией возникла и проблема с учебными пособиями. Русскоязычные учебники использовать не хотели, а украиноязычные не успевали подготовить по причине, как отмечалось на коллегии Наркомата просвещения, «недостатка квалифицированных украинских авторов», «задержки перевода с русского на украинский язык», «неразработанностью украинской терминологии и торможением из-за этого переводов» (Витяги з постанов Колегії НКО з протоколу № 21 // Бюлетень народного комісаріяту освіти. 1926. № 13 (31) (то есть «старые» русские слова использовать было нельзя, а новых «украинских» ещё не придумали). 


Председатель Всеукраинского ЦИК Г. И. Петровский ещё хорохорился: «Всегда вновь рождающееся связано с болезнями, и это дело не составляет исключения. Пока дождёшься своих учёных или приспособишь тех специалистов, которые должны будут преподавать у нас на украинском языке, несомненно, мы будем иметь, может быть, некоторое понижение культуры. Но этого пугаться нельзя» (Центральный Исполнительный Комитет СССР. Вторая сессия. Стенографический отчет. М., 1926. С. 501.). Однако в глубине души многие сознавали, что несёт с собой украинизация. Мощный удар был нанесён воспитанию подрастающего поколения. Попадая из русской среды в украинизированные учебные заведения, дети сильно калечили свою лексику. «Я имел возможность наблюдать язык подростков, мальчиков и девочек, учеников полтавских трудовых и профессиональных школ, где язык преподавания — украинский. Язык этих детей представляет собой какой-то уродливый конгломерат, какую-то не выговариваемую мешанину слов украинских и московских», — замечал один из украинизаторов (Щепотьєв В. Мова наших школярів // Етнографічний вісник. 1927. Кн. 3. С. 76.). Бумерангом политика Кагановича ударила и по его подручным. Беспрестанная борьба с русским языком, постоянное «очищение» от русизмов стали навязчивой идеей в «национально сознательной» среде, сказывались на психике любителей «рідной мови». Многие из них заболели «мовной сверблячкой» (выражение видного украинофила А. В. Никовского, одного из основателей Центральной Рады, а позднее — петлюровского министра). Обнаружив «неблагонадёжное» слово («русизм»), устранив его, заменив другими, мовознавцы вскоре начинали сомневаться — достаточно ли новое слово отделяется от русского языка, свободно ли оно от «русификаторских» влияний? Под подозрение попадали даже слова, совершенно непохожие на русские, так как они могли быть созданы с учётом принятых в русском языке правил словообразования. (Например, слово «насправді», которое «появилось как дословный перевод русского „на самом деле“» (Гладкий М. Мова сучасного українського письменства. Х.-К., 1930. С. 144.) — слово «стосовно», подозреваемое в том, что «выковано» по образцу русского «относительно» (Йогансен М. «Академічна неписьменність чи мовне шкідництво?» // Літературний архів. 1930. Кн. 3–4. С. 329.) и т. д.). «Фонетическая украинизация русских слов и выражений, конечно, самый легкий путь, но это же не творческий путь», — заявляли ненькопатриоты (Ганцов В. Вказ. праця. С. 64.). Следовала новая замена, а за ней — новые сомнения и так до бесконечности. Та же картина наблюдалась в терминологии. Старые грамматические термины, выработанные киевскими учеными, «филологов со сверблячкой» не устраивали, так как те же термины были приняты в русской грамоте. Срочно требовалось придумать что-либо новое. Так, «имя существительное» превратилось в «ім’я суще», затем в «сущиник», «йменник», «іменник». «Имя прилагательное», стало «ім’ям приложним», потом «ім’ям призначним», «ім’ям прикметним», «прикметником». Такую же эволюцию совершили «местоимение» («містоімення» — «містойменник» — «заіменник» — «займенник»), «имя числительное» («ім’я числове» — «ймення чисельне» — «чисельник» — «числівник»), «запятая» («запята» — «запинка» — «кома»), «двоеточие» («двоеточка» — «двокрапка»), «сказуемое» («сказуєме» — «сказуюче» — «присудок») и другие термины. Мужской род стал «мужським», затем «мужеським» и, наконец, «чоловічим». Соответственно «женский» последовательно превратился «женський», «жінський», «жіночий» и т. д. Остановиться уже не могли и только спорили, какое название лучше обеспечивает независимость украинского языка от русского: «іменник» или «предметник», «прикметник» или «призначник», «присудок» или «присудень», «лапки» или «цятки», «перетинка» или «кома» и т. п (Мурський В. Коротка граматика української мови для шкіл та самонавчання. Б. м., б. д. ; Смаль-Стоцький С., Гартенер Ф. Граматика руської мови. Відень, 1914 ; Грох-Грохальський Ю. Російсько-український словничок граматичних термінів. Козятин, 1917 ; Нечуй-Левицький І. С. Граматика української мови. К., 1913. Ч. 1 ; К., 1914. Ч. 2 ; Грунский Н. Н. Украинская граматика. К., 1919 ; Крымский А. Украинская граматика для учеников высших классов гимназий и семинарий Приднепровья. М., 1908. Т. 1.). (Например, И. И. Огиенко признавал, что «точка — старое наше название», «зап’ятая — название взято из крючковых нотных значков, слово известно с XV века», но всё равно рекомендовал употреблять — «крапка» и «перетинка» (Огієнко І. Нариси з історії української мови: система українського правопису. Варшава, 1927. С. 203.)). 

Постепенно сами украинизаторы стали задаваться вопросом: «Куда ведёт нас это буйное, но беспорядочное и ненаучное языковое творчество? Не время ли положить конец этой анархии твёрдой и плановой „языковой политикой“?» (Довгань К. Вказ. праця. С. 52.). Указывали и на «передовой» опыт Франца-Иосифа: «Галиция литературную норму себе создала, потому что там дело национальной культуры решено официальным путём и воплощено с помощью государственно-правительственного аппарата» (Ганцов В. Вказ. праця. С. 61.). В конце концов над данной проблемой задумались и наверху. Каганович был отозван с Украины, а «мовознавцам» предложено определиться с выбором слов и терминов. Сегодня это предложение выдается за «конец украинизации». В действительности же она не прекращалась ни на один день. Сменивший Л. М. Кагановича на посту генерального секретаря ЦК КП(б)У С. В. Косиор поставил задачу «усиления темпа украинизации», отмечая, что это «один из составных элементов социалистического строительства». «Я считаю, что ныне основной лозунг, который мы должны выдвинуть — это внедрение украинского языка в употребление», — заявил новый генеральный секретарь, выступая на XIV Киевской окружной партконференции. Кроме того, партийный вождь объявил, что «крайне необходимо самым внимательным образом следить за всякими проявлениями великодержавного шовинизма, давать ему немедленный, систематический и решительный отпор» и требовал «создать такую атмосферу в наших учреждениях, чтобы проявления великодержавного шовинизма, откровенные или скрытые выступления против нашей национальной политики стали невозможны». Таким образом он собирался сломить сопротивление интеллигенции, которая «в основном негативно относится к украинизации. Выдающиеся специалисты позволяют себе даже почти открыто и пренебрежительно относиться к этому делу». Особенно беспокоила С. В. Косиора средняя и высшая школа. «Тут мы имеем сопротивление определенной части преподавателей, профессуры. Это сопротивление необходимо любой ценой преодолеть. Украинизация молодёжи, а значит и работы комсомола, является основным нашим заданием, воплощение которого будет иметь для нас огромные последствия» (Косіор Ст. Українізація і завдання КП(б)У // Більшовик України. 1929. № 1. С. 38-41.). (То же обстоятельство волновало и Н. А. Скрыпника. «Мы имеем профессоров, которые не хотят преподавать на украинском языке, — говорил он. — Это не только среди старой профессуры, но и новая профессура уже с академическими заездами. Только закончил вуз, идёт в вуз преподавать и стрекочет таким же голосочком, как и старая профессура, тогда как он должен быть орудием украинизации вузов» (Цитируется по: Ахматов Л. «Спілка визволення України» // Вісник радянської юстиції. 1930. № 6. С. 163.).) Одновременно генеральный секретарь ЦК КП(б)У похвалялся уже достигнутым: «Никогда еще на протяжении всей истории рост украинской культуры и внедрение ее в массы не совершалось в таком масштабе, как ныне» (Косіор Ст. Вказ. праця. С. 42.). Однако приблизительно с середины 1930-х годов украинизаторским процессам были преданы иные, более цивилизованные формы. Причин тому было несколько. Набиравшиеся опыта государственного строительства большевики осознавали, что одними революционными наскоками украинский вопрос разрешить не удастся. Между тем ненькопатриоты требовали еще большего применения насилия и, помимо того, желали получить безраздельную власть над Украиной, с чем КП(б)У согласиться не могла. Возникшие разногласия усугублялись сложной международной обстановкой. После государственного переворота 1926 года в Польше пришедший там к власти Ю. Пилсудский стал искать взаимопонимания с украинскими кругами. Последние, в свою очередь, проявили готовность к компромиссу. Если раньше они занимали однозначно просоветскую позицию, то с конца 1920-х ситуация меняется. «Национально сознательные» начинают вести торг с Варшавой, взвешивая «плюсы» и «минусы» союза с Пилсудским. В этих условиях Кремль уже не мог, в случае войны с Польшей, твёрдо рассчитывать на украинское движение. Всё вышеизложенное привело к некоторому смягчению украинизаторских мер. Были осуждены «перегибы» и «перекосы» в проведении украинизации. В частности, было признано чрезмерным языковое «творчество», «кование» в огромном количестве новых слов, приводившее к тому, что украинский язык не воспринимался народом и вызывал к себе насмешливое отношение. «Вредительством на языковом фронте» было названо «стремление оторвать украинский язык от языка, которым говорят широкие массы украинских рабочих и крестьян, путём устранения из него интернациональных терминов, путём насаждения искусственных, чужих для понимания широких масс „новых слов“» (Шліхтер О. Чергові завдання культурного фронту // Шліхтер О. Боротьба проти національних ухилів на сучасному етапі. Б. м., 1933. С. 39.). Прекратилось неприкрытое насилие над русскоязычным населением. В 1938 году даже вновь открыли всеукраинскую газету на русском языке, получившую название «Советская Украина» (нынешняя «Правда Украины»). В городах, являющихся крупными научными центрами, населению предоставляли свободу выбора языка обучения в школах, и естественно, что выбор был в пользу русского языка. (В то же время в большинстве сёл, где, как правило, имелось лишь по одной школе, такого выбора не было, и это обстоятельство, наряду с более низким, чем в городах, уровнем культуры, является одним из основных факторов, объясняющих большее распространение украинского языка в сельской местности.) Но, осуждая «отдельные ошибки» и «перегибы» украинизаторской политики, большевики и не думали отказываться от этой политики как таковой. Наказав некоторых рядовых и нерядовых перегибщиков, партийные руководители Украины продолжали восхвалять «ту величайшую работу вокруг проведения ленинской национальной политики, которую украинская парторганизация проводила под руководством т. Кагановича» (Шліхтер О. Чергові завдання культурного фронту // Шліхтер О. Боротьба проти національних ухилів на сучасному етапі. Б. м., 1933. С. 39.). Стратегический курс оставался неизменным. Тем же, кто сегодня указывает на судебный процесс над некоторыми представителями некоммунистической части «национально сознательной» интеллигенции (так называемый процесс СВУ — «Спілки визволення України» 1930 года) как на доказательство поворота большевиков в сторону «великорусского шовинизма», стоит напомнить, что над русской интеллигенцией в то время таких процессов было организовано несколько и закончились они гораздо более суровыми приговорами. К тому же, как заявил в печати прокурор Л. Ахматов, поддерживавший на процессе СВУ государственное обвинение, «наши расхождения с украинскими контрреволюционерами касаются, в основном, не так моментов национальных, как классовых» (Ахматов Л. Вказ. праця. С. 164.). Таким образом, вопрос стоял не о том — проводить или не проводить украинизацию, а о том, кто будет руководить её проведением дальше. «Исправляя перекручивания украинизации, мы должны одновременно продвинуть вперёд саму украинизацию, которая является неотъемлемой частью нашего социалистического строительства», — заявил на ноябрьском (1933) пленуме ЦК КП(б)У секретарь ЦК КП(б)У Н. Н. Попов (Попов М. М. Перетворити Україну в зразкову республіку // Попов М. М. За радянську Україну - невід’ємну частину СРСР. К., 1939. С. 53.). «Нужно решительно проводить и в дальнейшем ленинскую национальную политику, политику большевистской украинизации», — требовал он же на собрании харьковского партактива (Попов М. М. Про націоналістичні ухили в лавах української парторганізації і про завдання боротьби з ними // Там же. С. 42.). А другой секретарь ЦК КП(б)У и по совместительству первый секретарь харьковского (столичного) обкома КП(б)У П. П. Постышев предупреждал: «Нужно иметь в виду, что великодержавные элементы будут пытаться сейчас поднять голову, толковать в своих интересах разгром буржуазно-националистических, шовинистических элементов. Уже кое-где начинаются разговоры, что, дескать, закончилась полоса украинизации, пытаются позорить и клеймить всю ту величайшую работу над национально-культурным строительством, которую проделала и проводит наша партия. Мы должны против этих великодержавных элементов вести самую решительную, неумолимую большевистскую борьбу» (Цитируется по: Попов М. М. Про націоналістичні ухили … С. 40.). 

Украинизация продолжалась. Украинский язык пользовался полной государственной поддержкой, повсеместно пропагандировался, как родной для украинцев, а на обсуждение вопроса о его подлинном происхождении был наложен строжайший запрет. Продолжалось и «языковое творчество», хоть насаждение «выкованных» слов шло теперь более разумными темпами и не в столь огромном количестве, как раньше. «Украинский язык, особенно за последнее десятилетие, чрезвычайно растёт в своём словаре. Имеем немало современных писателей, в основном в Великой Украине (т. е. в УССР. — Автор.), которые пишут действительно богатым языком и не боятся смелых неологизмов», — писал в 1939 году И. И. Огиенко, вряд ли ставший бы преувеличивать украинизаторские успехи, достигнутые в советских условиях (Огієнко І. Смілі новотвори сучасних письменників // Рідна мова. 1939. № 7-8. С. 333.). Вмешательство власти в развитие украинского языка только пошло ему на пользу. Для сравнения укажем на Западную Украину, где поляки не давали детальных указаний языковедам. В результате ещё в 1938 году любители «рідной мовы» жаловались: «Грустно нам, что наши языковеды не договорятся и до сих пор между собой, один пишет так, второй пишет иначе, один пишет „інший“, второй „инший“, а третий „иньший“… Если языковеды не договорятся между собой, что же должны делать остальные?» (Дописи прихильників рідної мови // Рідна мова. 1938. № 12. С. 533-534.). Одним словом, как пишет современный исследователь, «в период сталинизма и позднее успехи „украинизации“, несмотря на все попятные движения, репрессии, систематическую борьбу с „буржуазным национализмом“, были закреплены, Малороссия окончательно стала Украиной» (Дмитриев М. В. Этнонациональные отношения русских и украинцев в свете новейших исследований // Вопросы истории. 2002. № 8. С. 158.).  Исключая слово «окончательно» (исторический опыт учит, что обращаться с этим словом надо более осторожно — слишком многое у нас в последние десятилетия объявлялось окончательным без достаточных на то оснований), со всем остальным в вышеприведённом утверждении можно согласиться.
По-иному сложились языковые отношения в регионах, где советская власть установилась позднее. 

Глава 7. Русский погром.  

Поделиться в Социальных сетях с друзьями:
291
Понравилась ли вам статья?
5 - (проголосовало: 1)Голосовать могут только зарегистрированные
и не заблокированные пользователи!
Вас могут заинтересовать другие выпуски с похожими темами
 
Русь нерусская. Предисловие. Глава перваяРусь нерусская. Глава втораяРусь нерусская. Глава третья

Народное Славянское радио

Это первое в истории Славянского Мира некоммерческое "Народное Славянское радио", у которого НЕТ рекламодателей и спонсоров, указывающих, что и как делать.

Впервые, команда единомышленников создала "радио", основанное на принципах бытия Славянской Державы. А в таковой Державе всегда поддерживаются и общинные школы, и здравницы, общественные сооружения и места собраний, назначенные правления, дружина и другие необходимые в жизни общества формирования.

Объединение единомышленников живёт уверенностью, что только при поддержке народа может существовать любое Народное предприятие или учреждение. Что привнесённые к нам понятия "бизнес" и "конкуренция", не приемлемы в Славянском обществе, как разрушающие наши устои. Только на основах беЗкорыстия и радения об общественном благе можно создать условия для восстановления Великой Державы, в которой будут процветать Рода и Народы, живущие по Совести в Ладу с Природой. Где не будет места стяжательству, обману, продажности и лицемерию. Где для каждого человека будут раскрыты пути его совершенствования.

Пришло время осознанности и строительства Державы по правилам Славянского МИРА основанным на заветах Предков. "Народное Славянское радио" — это маленькая частица огромной Державы, оно создано для объединения человеков, для коих суть слов Совесть, Честь, Отчизна, Долг, Правда и Наследие Предков являются основой Жизни.

Если это так, то для Тебя, каждый час на "Народном Славянском радио" — хорошие песни, интересные статьи и познавательные передачи. Без регистрации, абонентской платы, рекламы и обязательных сборов.

Наши соратники

родобожие русские вести родович славянская лавка сказочное здоровье белые альвы крестьянские продукты Портал Велеса ИСКОНЬ - АНО НИОИС