Не такой. Книга первая / Не такой. Книга вторая / Не такой. Книга третья
Не такой 4. Глава 27 / Не такой 4. Глава 28
Не успел майор Семерикин пройти через КПП возглавляемого им учреждения, как к нему подбежал Алёшин.
— Боря, у нас ЧП, — сообщил он и скользнул взглядом по сторонам, опасаясь, чтобы его никто кроме начальника не услышал. По голосу и бледному лицу своего заместителя Борис Игоревич понял, что произошло действительно что-то из ряда вон выходящее. Таким испуганным он не видел Алёшина уже очень давно.
— Что случилось? — спросил начальник, ускоряя шаг в направлении серого здания сверхсекретной тюрьмы.
— Даже не знаю как сказать... Там с Саенко…
— Что с ней? — стараясь не показать своё волнение, как можно более равнодушно произнёс Семерикин. В ООН уже давно не было секретом, что начальник симпатизирует привлекательной блондиночке, но как далеко зашли их отношения не знал никто. Во всяком случае, Борис Игоревич на это очень надеялся.
— Вчера вечером она… В общем, её больше нет.
— В каком смысле? — Семерикин замедлил шаг и вопросительно взглянул на подчинённого.
— Умерла.
— Как умерла? Почему?
Заместитель промолчал и, словно извиняясь, только пожал плечами.
— Где она сейчас? — с трудом сдерживая эмоции, спросил Борис Игоревич.
— В лаборатории в барокамере. С утра наши биологи будут делать вскрытие.
— Ясно… — пробурчал начальник ООН, хотя на самом деле ему ничего не было ясно. Как так произошло, что молодая девушка вдруг умерла? Что с ней случилось, ведь ещё вчера днём ничего не предвещало беды…
— Но это ещё не всё…
— Не всё?! — Семерикин остановился у дверей своего кабинета и бросил на Алёшина гневный взгляд.
— Да, сбежал один из наших жильцов.
В ООН было принято называть заключённых именно жильцами, чтобы в разговоре за пределами учреждения никто случайно не смог бы сболтнуть, что за объект находится за мощным трёхметровым забором с натянутой сверху колючей проволокой.
— Кто?
— Иван Овчинников.
— Не было печали… И как это могло произойти?
Капитан помедлил с ответом, дожидаясь, пока начальник откроет дверь, и они войдут в кабинет. За время существования ООН это был первый случай побега заключённого, который, конечно же, ничего хорошего никому не сулил.
— Так как это случилось? — повторил Борис Игоревич свой вопрос, направляясь к своему столу..
— Боря, может, тебе лучше знать КАК?
— Что ты имеешь в виду? — Семерикин остановился, не дойдя до своего места, и обернулся на своего заместителя.
— А то, Боря, что тебя видели в ООН около девяти часов вечера. — Алёшин поднял глаза и пристально взглянул в лицо своему шефу.
— Меня?!! — искренне удивился Семерикин.
— Тебя, Боря, тебя… Сорокин доложил, что видел тебя проходящим вчера вечером через КПП.
— Что за ерунда?.. Может, ты ещё скажешь, что это я Саенко убил? Вчера вечером, Петя, между прочим, я был дома. Если хочешь, можешь у Тамары спросить. В девять часов я смотрел программу «Время», потом начался фильм «Кукла» — польская экранизация Болеслава Пруса… Томка смотрела до конца, а мне не понравилось… Я ушёл в спальню, полистал перед сном книгу…
— Это точно? — в голосе заместителя появились нотки сомнения.
— Точнее не бывает.
— Странно… — задумчиво произнёс Алёшин. Он уже довольно неплохо изучил своего шефа и прекрасно разбирался, когда тот, мягко говоря, лукавил. Сейчас же было похоже, что Семерикин говорит правду.
— Вот и я говорю, что ерунда какая-то… Так ты говоришь, Сорокин?
— Сорокин.
— Он что, бухал на посту? — перешёл с дружеского на деловой тон начальник ООН.
— Да нет, трезвый был.
— Тогда не знаю, как ему это всё могло померещиться. Кстати, а записи в журнале регистрации ты проверил?
— Да, — ещё больше смутившись, ответил Алёшин.
— Ну и что там?
— Отмечено, что ты ушёл в девятнадцать десять.
— Вот! Не думаешь же ты, что я по какой-то причине вернулся назад, уговорив дежурного не отмечать меня в журнале?
— Ну хорошо, — пошёл на попятную зам, — допустим, тебя здесь не было, и Сорокину действительно что-то померещилось. Но куда пропал Овчинников?
— Да я-то откуда могу знать? — не удержавшись, повысил голос Семерикин. То, что Лидочка могла становиться невидимой, это он знал, но что Овчинников обладает какими-либо неординарными способностями, за время общения с заключённым начальник тюрьмы не замечал. — Ты что-нибудь предпринимал? — спросил Борис Игоревич уже немного спокойнее.
— Ещё нет. Ждал тебя. Не в милицию же заявлять, что у нас сбежал заключённый. Сам понимаешь…
— Всё правильно сделал, — примирительно произнёс начальник ООН. — Тогда так… Собери мне всех, кто дежурил вчера вечером, нужно всё досконально выяснить: кто чего видел, кто чего слышал, а уже потом принимать какие-либо решения. Давай, иди… Дай подумать, пока народ соберётся. У меня от таких новостей в голове настоящий бардак.
— Небось, остограмился вчера после работы, — ухмыльнулся Алёшин.
— Не пил я вчера ничего, — рыкнул на него Семерикин, и капитан поторопился ретироваться из кабинета.
Опрос дежурной смены тюрьмы ничего не дал. Никто ничего не знал, за исключением прапорщика Сорокина, который, смущаясь и краснея, вновь признался, что, действительно, видел своего начальника выходящим через КПП. Отпустив смену отдыхать, Борис Игоревич вновь надолго задумался. Затем, ещё некоторое время нервно походив по кабинету, решительно открыл дверь и направился в подвальное помещение, где были расположены камеры для заключённых. Что ему там понадобилось, и чего надеялся увидеть он и сам не знал. Спустившись вниз, он подождал, пока прапорщик откроет решётчатую дверь, затем, взяв у того ключи от девятой и восьмой камер, прошёл дальше по коридору. Борис Игоревич приоткрыл бронированное окошко восьмой камеры, в которой должен был находиться Иван Овчинников. В ней по-прежнему горел свет, как и в остальных камерах, где находились заключённые. Никого не обнаружив, что, в принципе, было вполне закономерно, он отпер замок и вошёл внутрь. Заключённого не оказалось и во второй комнате (здесь почти все камеры состояли из двух комнат и отдельного санузла с ванной и туалетом). Заглянув на всякий случай и в санузел, Семерикин покинул камеру номер восемь, отключил выключателем, находящимся с наружной стороны помещения, свет, после чего вошёл в девятую. Она была ему более знакома и даже как-то роднее. От мысли про Лидочку у него непривычно заныло где-то в груди. Мужчина присел на диван, нежно провёл ладонью по простенькой накидке с непонятным узором.
— Как же так случилось, девочка моя? — с нежностью прошептал он, на несколько мгновений погрузившись в пелену приятных воспоминаний. — Как же я теперь без тебя?
Семерикин встал, прошёл во вторую комнату, в которой стояла кровать, журнальный столик с настольной лампой и двухстворчатый платяной шкаф. Он подошёл к шкафу и открыл одну дверцу. Все Лидочкины вещи были на месте и, как обычно, аккуратно развешаны. Борис Игоревич уже хотел закрыть шкаф и уйти, но что-то заставило его задержаться. На мгновение задумавшись, он воровато оглянулся по сторонам, будто кто-то мог его здесь видеть, и принялся судорожно шарить по карманам висевшей на плечиках одежды Лидочки. Вещей у девушки было не очень много, поэтому он очень быстро отыскал то, что хотел. Из кармана пиджака брючного костюма, дрожащей от волнения рукой, Семерикин извлёк сберегательную книжку на предъявителя. Непослушными пальцами он открыл её, и на его лице появилась довольная улыбка. Конечно, он уже видел сумму, которая была написана на первой странице, когда отдавал книжку Лидочке, но теперь всё это богатство законно принадлежало ему. Ещё раз бросив взгляд в проём двери, ведущий в соседнюю комнату, Борис Игоревич быстро сунул драгоценную картонку во внутренний карман пиджака и хотел уходить, но его вновь что-то остановило. Не понимая, что делает, он открыл вторую дверцу шкафа. Здесь, кроме привычных женских маечек, трусиков и прочей мелочи, на одной из полок он с удивлением обнаружил большое яйцо, похожее на страусиное, только оно было не белого, а перламутрового цвета. Впрочем, Семерикин никогда в жизни страусиных яиц не видел, поэтому не знал, какого именно они цвета должны быть: белого или же такого, как то, что лежало в шкафу.
— Это ещё откуда здесь взялось? — недоумевая, произнёс он, осторожно беря яйцо в руки.
Борис Игоревич аккуратно повертел его, рассматривая со всех сторон. Яйцо не было похоже на изделие, созданное руками какого-нибудь мастера, а внутри его что-то вроде бы как перекатывалось. Чтобы развеять сомнения, Борис Игоревич скрупулёзно осмотрел предмет ещё раз, выискивая возможную щель, которая бы свидетельствовала, что его можно раскрыть.
— Не Фаберже, — скептически заметил он.
Кроме цвета и величины, яйцо больше ничем не отличалось от обычного куриного. «Странно, — подумал Семерикин, — я ведь ничего подобного не приносил… Не Лидочка же его снесла?» — Майор усмехнулся своей глупой шутке и уже протянул руку с яйцом, чтобы положить его на место, как вдруг замер, постоял с протянутой вперёд рукой, а потом решительно вернул её обратно. Пошарив глазами по полкам, Семерикин взял первую попавшуюся под руку Лидочкину вещь, которой оказалась тонкая голубенькая ночнушка, и завернул в неё яйцо. Прикрыв створки шкафа, он направился к двери. При выходе из подвала, дежурный прапорщик покосился на свёрток в руках начальника, но промолчал, сделав вид, что ничего не заметил.
В дальнейшем остаток дня начальник ООН провёл практически как обычно. Фото пропавшего из ООН заключённого всё же были разосланы во все отделения милиции. Правда, поиски беглеца были организованы не от его имени, а вышестоящим начальством, которое, если мягко сказать, было очень недовольно случившемся. К концу дня Борис Игоревич позвонил в лабораторию, чтобы узнать результаты вскрытия, а главное, причину смерти своей любовницы. Представив на миг, как у той, с которой он ещё недавно так прекрасно проводил время, биологи ковыряются во внутренностях, его передёрнуло, а к горлу подступил комок.
— Остановка сердца, — беззаботно сообщил ему начальник лаборатории. — Причина остановки пока непонятна, ещё будем исследовать. Состояние организма девчонки такое, что дай бог каждому. Есть только одна особенность…
— Какая? — заинтересовался Семерикин.
— Похоже, что девушка никогда не смогла бы рожать.
— Бесплодная? — почти равнодушно спросил майор.
— Да нет, тут другое… Её детородная функция заключалась в вынашивании яиц.
— Что?! — Бориса Игоревича прошиб холодный пот. Он повернул голову и взглянул на завёрнутое в ночнушку яйцо, лежащее на крышке несгораемого шкафа.
— Точно вам говорю, — улыбнулся на том конце провода начальник лаборатории. — Если она и могла кого-то рожать, то только будущих цыплят или утят… — мужчина на том конце провода зашёлся звонким смехом. — Я, конечно, вижу такое впервые, но и жильцы ведь у вас не совсем обычные.
— Да, согласен, — буркнул Семерикин и, положив трубку, надолго задумался. Однако мысли никак не желали выстраиваться в логические цепочки. Они будто умышленно путались, менялись друг с другом местами, прятались и внезапно появлялись, когда он думал уже совсем о другом. От напряжения у Бориса Игоревича сильно разболелась голова. Выпив таблетку аспирина, он бережно положил свёрток в тряпичную сумку, прикрыв яйцо свёрнутыми в рулон старыми форменными брюками. На КПП никто не стал придираться к начальнику, и он, благополучно миновав дежуривший здесь наряд, направился домой.
— Ух, ты! — восторженно воскликнул его сын Антошка, когда Борис Игоревич показал ему принесённое с работы яйцо. — Красивое! А где ты его взял?
— Где взял, там уже нет, — отшутился Семерикин. — Давай положим его на сервант для красоты.
— А оно не завоняется? — резонно заявила супруга Тамара, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Нужно из него содержимое аккуратненько вылить, а скорлупа пусть себе лежит. Скорлупа сама по себе не пропадёт. Где это ты такую диковинку отхватил? — в свою очередь поинтересовалась жена.
— Там, — неопределённо махнул рукой Борис Игоревич. — Завтра придумаем, что с ним сделать. За один день не завоняется. Что там у нас на ужин? — быстренько сменил тему разговора глава семьи.
Пока супруга тарахтела на кухне посудой, он прошёл в гостиную, достал из кармана носовой платок и расстелил его на серванте. На него Семерикин осторожно, будто держал в руках хрусталь, водрузил яйцо. Лидочкину ночнушку он, оглядевшись по сторонам, скомкал и небрежно сунул в карман кителя. «Завтра куда-нибудь выкину», — решил он. В присутствии сына доставать сберкнижку он тоже не стал. Переодевшись в домашнюю одежду, Борис Игоревич повесил китель с ценным документом на вешалку. Уже собравшись выходить из комнаты, он вдруг услышал странный звук, который, как показалось Семерикину, исходил от яйца. Звук был похож на тот, который издают коты, когда скребутся лапами в лотке с опилками. Мужчина прислушался, но странный звук больше не повторился.
— Томочка, — крикнул Борис Игоревич, выходя из комнаты, — а выпить у нас ничего не найдётся?
Супруга удивлённо взглянула на озабоченное лицо мужа, но ничего не сказала. Борис пьяницей не был, если и выпивал, то понемногу и только по праздникам. Поэтому она достала из буфета начатую бутылку водки и поставила на стол.
— День тяжёлый был, — выдохнул Семерикин, опрокинув полстакана белой. Он занюхал водку кусочком чёрного хлеба, принялся за еду.
Как обычно, ужинали молча, а когда Тамара начала разливать в чашки чай, из гостиной вновь послышался какой-то звук. На этот раз Борис Игоревич его не услышал, так как алкоголь уже ударил в голову, и он с беззаботной улыбкой ожидал десерт. Супруга, возившаяся с чайником, просто не обратила на этот тихий звук внимания, но вот Антошка, видимо, сообразив, в чём дело, вскочил с места и выбежал из комнаты. Через минуту он уже стоял в дверях кухни и с растерянным видом держал в руках две половинки яйца.
— А оно разбилось, — грустно произнёс мальчишка, показывая родителям большие перламутровые скорлупки.
— Ой, — всполошилась Тамара, — оно же весь ковёр мне, наверно, испачкало?
— Неа, — улыбнулся Антошка, — оно пустое было. — Для убедительности он провёл пальцем по внутренней стороне скорлупы, которая действительно оказалась сухой.
— Жаль, конечно, — с сожалением произнесла Тамара, а Борис Игоревич почему-то облегчённо вздохнул. — Красивое было. Но ничего не поделаешь… Выбрось скорлупу в мусорное ведро и садись пить чай, а то остынет, — распорядилась мать, выставляя на стол вазочку с овсяным печеньем.
Сын выполнил её просьбу и вновь уселся на своё место, а Семерикин старший, словно повинуясь какому-то неведомому чувству, встал из-за стола и направился в гостиную. Оглядевшись вокруг, он заметил чуть в стороне от серванта какой-то предмет, очень похожий на небольшую скомканную тряпочку. Борис Игоревич подошёл ближе и осторожно поднял вещицу двумя пальцами. При ближайшем рассмотрении это оказалась вовсе не тряпка, а что-то похожее на кусок шкурки какого-то пресмыкающегося. Откуда она здесь взялась, глава семьи разбираться не стал. Что-то недовольно пробурчав, он брезгливо вытянул вперёд руку и отнёс непонятный предмет туда же, где находилась и скорлупа от яйца.
— Что это? — поинтересовалась Тамара.
— Ерунда какая-то, — вытирая руки о кухонное полотенце, ответил глава семейства. Он подмигнул сыну, улыбнулся жене и вновь вернулся к прерванной трапезе.
Конец четвёртой книги
