Вот он здесь, во вражеском блиндаже, как-то состыкованном с окопной линией, куда рвались с бойцами, сея огонь из автоматов везде сплошной стеной и гранатами. И уже в последнем прыжке чужая граната разнесла ему ногу осколками и взрывной волной сбросила вниз. На каком-то инстинкте он вполз в блиндаж и без сил упал в правом углу. И тут нестерпимая боль в ноге и боку накрыли его полностью. Он ещё по инерции думал, где свои, остался ли кто и где одураченный враг. Потому стон был только внутренним. Он пока старался не обнаруживать себя, перенося боль, привыкая к ней.
В темноте он привыкал к этим новым условиям. Лихорадочные мысли толпились в голове, исполняя страхи… Через какое-то время, то ли кровь запеклась, то ли внимание сканировало пространство, но, странно, боль как будто стала тише. Дыхание приходило в себя после стресса. Тишина в блиндаже и снаружи, время остановилось. Он то пропадал в забвении, то приходил в себя. Перед глазами от отчаянья стояли картинки приказов не готовых к современной войне бройлеров — командиров. Они посылали на штурм без всякой подготовки, только чтобы явить послушание перед своими начальниками. Эта несправедливость рвала сердце бойца. Но вот он здесь и что дальше никак не узнаешь.
Снова тихо кругом. Рация осталась у командира отделения, только полупустая фляга как-то удержалась на ремне сбоку. Любое движение отзывалось болью и новой реальностью ранения. Первые мысли о том, что там снаружи, где чьи, как быть и что делать? Что там, день или ночь. Он лежал в этой неопределённости, медленно ощупывая руками пространство рядом. Ждать или хоть как-то действовать? Лихорадочные вначале вопросы, ответов на которые не было. Слух, внимание и сознание обострились до невозможного. Ничего в этой уже темноте не происходило. Пока он настроил себя ждать хоть какой-то ясности вокруг. Сделал глоток воды, облизывая губы, ждём и слушаем. Тупая боль и трудности пошевелиться, пока мешали понять, что с ним.
Он стал вспоминать отрывки последнего боя. Их послали на штурм. И только по своему опыту и разумению они крались к этим окопам тихо и незаметно, что явно не ожидал противник. Шквальный огонь настолько перепугал их, что они разбежались, теряя раненых и убитых, и, наверное, со страха делая вывод, что тут всё, противник сильнее, его больше и лучше хоть какая-то жизнь, чем неизвестность и смерть, бежали окончательно. Боец стал привыкать к этой мысли, и пока ничто не подтверждало её несостоятельность. Что с ребятами? Ни стонов, ни шорохов — тишина. Он один перед собой живой и что-то чувствует. Потом он провалился в сон, в котором увидел своего 5-ти летнего сын, обхватившего его ногу руками и преданно, с надеждой искал его глаз. Тихая радость росла во сне, о чём-то напоминая и пробуждая надежду.
Глаза каким-то инстинктом открывались и боковым зрением ловили свет уже дня или утра, который пробивался сквозь завалы прохода в этот блиндаж. Живой, значит надо ещё и ещё раз разобраться, и понять, что делать. Ясно, что пока выбраться он не мог, так как любое движение руки усиливало боль и невозможность двигаться как-то ещё. Он решил ждать хоть каких-то других обстоятельств, редко прикладываясь ко фляге с водой… Не смотря на страдающее тело, но, вдруг, почувствовал в себе какое-то растущее состояние пересмотра жизни, но, казалось бы, странных, не присущих его положению сейчас, сюжетах. Так он увидел, как утром жена, улыбаясь, позвала к чаю с блинами, вкусными и солнечными. На даче, между листвой деревьев увидел играющие струны солнечных лучей, отзываясь невероятными чувствами, которых он раньше не отмечал, а сейчас они в нём как бы разбудили тихую музыку. Как-то на работе с друзьями они делились забавными историями, случаями и все дружно смеялись, уплотняя своё пространство общения какой-то признательностью и радостью, за что в глазах их светилась чуткая благодарность и близость. Он увидел дочку, сидящую у него на коленях, обняв его, и просила нарисовать знакомый ей образ — картинку. Он рисовал, и видел в её глазах растущее удивление и радость от чуда, которое так просто проявлялось в её жизни. Он видел себя в старательном деле устранения аварии на работе, с присутствием огромной силы и ответственности делать это. Видел себя в театре, млеющем от смысла, поднимающегося от тем на сцене. Музыка ковыли в степи играла его чувствами, даруя совсем другие грани его жизни. И всё это почему-то именно здесь, в этом беспросветном и разбитом блиндаже.
Но самое удивительное было в том, что во всех этих воспоминаниях и чувствах было что-то ещё — незнакомое и новое. Смерть и конец были рядом, и всё это настолько обостряло восприятие к тому что есть, а не скачущим привычным мыслям. Это что-то, как бы в пустоте, являло новые для него свойства жизни, совсем вдали от привычной суеты. Он стал распознавать что-то настолько живое и необычное, кроме того пронизывающее всё, что не находил слов в своём лексиконе, но явно понимал, что это и есть скрытая Правда самой Жизни, которая присутствует в нём совершенно очевидно. Как-то все фоновые страхи и заботы о суете ушли на второй план. А это проступало и росло, как единственная реальность. И что самое удивительное, что всё это пронизывало какое-то качество тонкого и изысканного Счастья и вездесущности, рядом с которым всё вчерашнее казалось каким-то недоразумением и неуместным сном. Это понимание росло в нём всё больше и больше, живой ясностью и единственной Правдой. Он, вдруг, стал понимать, что в тех простых фрагментах его жизни это присутствие было всегда, но его здесь почти не было. И в этом последнем, как ему казалось, дне, расцвело самое главное, даже если последний раз. Но и на этой грани он чувствовал, что он останется, в какой бы форме это не состоялось.
Он уже не знал сколько прошло времени в этом блиндаже, и тихо таял с этим восторженным и новым пониманием.
Через какое-то время другие — свои бойцы проверяли все эти линии обороны противника, обнаружили четверых бойцов мёртвыми и стали искать пятого. По косвенным следам взрывов и крови, его обнаружили в развалившемся блиндаже уже без сознания и со слабыми признаками жизни. Вытащили его, положили на лёгкие тканевые носилки и быстро отнесли к своим, чтобы доставили к врачам. Он вроде не видел и не воспринимал этого, но жизнь здесь снова взялась за него и возможность явить через него то новое, что он открыл для себя и суть того, какой может быть жизнь для людей в их новом единстве вокруг этой Правды.
Жизнь какой-то своей Мудростью знала, что делает и находит пути и возможности сотворить это сокровенное среди людей…
